Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Почему ты ничего не сказал о гребне? — Чулицкий снова нахмурился, снизу вверх глядя на стоявшего рядом с его креслом Можайского.
— Я думал, ты о нем знаешь.
— Чертов помощник…
Как ни странно, но этими словами — «чертов помощник» — Чулицкий обругал вовсе не его сиятельство, и его сиятельство это прекрасно понял:
— Да: ассистент Моисеева допустил непростительную ошибку!
— Вот и полагайся на таких…
— Но как же тебе сам Моисеев не выслал исправленный акт [320]?
— Сам теперь удивляюсь!
— Это…
— Я еще с ним побеседую!
— Что-то мне подсказывает, что это — не случайность, причем узнаем мы правду намного раньше твоей беседы с прозектором.
Взгляд Чулицкого стал вопросительным, и Можайский пояснил:
— Саевич. Мы еще с Саевичем с минуты на минуту поговорим!
Григорий Александрович, услышав свою фамилию, вздрогнул.
— А ведь верно! — Чулицкий перевел взгляд с Можайского на Саевича. — Обязательно поговорим!
— Да что вы меня все время запугиваете?! — вскричал Григорий Александрович. — Я расскажу всё, что знаю. Я же обещал! Я ведь и сам — обманутая жертва, а не преступник!
— Ладно, ладно: не кричите, господин хороший! — Чулицкий отвел от фотографа взгляд. — Разберемся.
И вновь — в какой уже раз! — я призвал не отвлекаться на перепалки:
— Дальше, Юрий, дальше!
Можайский подчинился, хотя и с оговоркой:
— Да всё уже практически. Я ведь понимал, что с мысль о течениях и возможности выброса тела в районе Подзорного острова не могла осенить только меня: Михаил Фролович должен был явиться с минуты на минуту, а этой встречи, как я уже говорил, я хотел избежать. Поэтому я попрощался с лоцманом и его товарищами — к немалому их, нужно заметить, удивлению — и смылся.
— И они ничего мне об этом не рассказали!
Можайский улыбнулся — губами:
— Нет, конечно. Я попросил их молчать, они и молчали, пусть даже мое поведение и показалось им странным.
— Ну и репутация у тебя… — вздохнул Чулицкий: в кои-то веки — с определенной завистью к «нашему князю». — Везде понимание отыщешь…
Можайский пожал плечами:
— Так получилось.
— Ну, ладно: дальше-то что?
— Вернувшись к себе в участок, я связался с Михаилом Георгиевичем, — Можайский кивнул в сторону дивана, на котором спал доктор, — и попросил его, не привлекая внимания ко мне, осторожно порасспросить коллег насчет утопленника с Крюкова канала или Подзорного острова: куда доставили, что показало вскрытие, что за гребень извлекли из его волос… а сам обратился к Петру Николаевичу из «Анькиного». Так, мол, и так: не слышно ли чего о грубых фальшивках государственных облигаций? Где-то после полудня ко мне стали стекаться первые сведения. Сначала и я получил известие о том, что голова Гольнбека была разбита, причем о гребне не было ни слова. Это меня удивило, и тогда я уже лично позвонил Александру Ивановичу [321]. Александр Иванович удивился не меньше меня: «Какой еще гребень?» — спросил он, а потом, когда я всё ему рассказал, был вынужден признаться: осмотр тела производил не он, а его ассистент. Почему получилось именно так, он распространяться не стал, а я не стал настаивать: доктор пообещал немедленно разобраться. Так и получилось, что уже через час или около того, мне сообщили и о гребне. Да, подтвердили мне, в волосах погибшего действительно запутался небольшой изящный женский гребень! Я попросил точное его описание и, получив его, без особого труда навел соответствующую справку: гребень был продан в магазине роговых изделий Бараева в Милютином ряду [322]. Когда же я узнал фамилию предполагаемой покупательницы, мне стало ясно: дело раскрыто не будет. Уж очень — как бы это сказать? — известной оказалась дама!
— Да кто же она?
— Не стану говорить.
Чулицкий нахмурился, но Можайский поспешил его успокоить:
 
— К нашему делу, я так понимаю, непосредственного отношения она не имеет, поэтому и смысла нет о ней распространяться. Придется тебе, Михаил Фролович, поверить мне на слово: будет лучше, если этот вопрос мы обойдем стороной.
— Но облигации!
Можайский прищурился, что погасило отчасти улыбку в его глазах:
— Вот тут, полагаю, мы шли параллельными дорогами. И я, как и ты, уперся в неодолимое препятствие! Признайся: ты ведь тоже обратился к Петру Николаевичу из «Анькиного»?
Чулицкий нехотя признал:
— Да. Но был он со мной не слишком любезен. Впрочем, кое-какие сведения я от него получил. Они-то и заставили меня сразу засекретить дело!
— Понимаю.
— Еще бы!
— Господа, — не вытерпел я, — вы о чем?
Чулицкий с Можайским обменялись взглядами, решая, кто из них будет отвечать. Ответил Чулицкий:
— Петр Николаевич намекнул, что в столице объявилась группа каких-то шпионов, связанных с весьма высокопоставленными лицами… там, — Михаил Фролович кивнул в сторону потолка. — Что за шпионы, с кем именно они связаны и чем вообще — помимо шпионажа, разумеется — занимаются, он пояснить не смог: и сам ничего не знал. Но кое что выяснить ему удалось: эти люди — прямо как в старые добрые времена — вознамерились выбросить на рынок ценных бумаг огромную партию фальшивых облигаций государственных займов, чтобы подорвать доверие к системе частного кредитования государственной власти. Однако первый блин вышел у них комом. Что-то не заладилось по технической части, и бумаги получились никудышные. Разошлись они по любителям всякой чепуховины: знаете таких? — скупают порченые типографскими ошибками книжки, кривые бутылки, выведенные из оборота и подлежащие уничтожению денежные знаки…
Я подтвердил:
— Да, конечно. И далеко ходить не нужно: мой сосед снизу из таких. Чудесный человек в любое время за исключением того, когда охотится на очередную дрянь [323]!
— Вот-вот, — подхватил Чулицкий, — по таким «замечательным в любое другое время» людям и разошлись преимущественно подделки. Некоторых — к делу подключились жандармы — нам удалось установить. Мы полагали, что сумеем через них выйти на продавца, а там — и на организаторов аферы, то бишь — на самих непонятно откуда взявшихся шпионов. Но у нас ничего не вышло.
— Да как же это? — удивился я. — Не дух же бестелесный продавал бумаги!
— В том-то и дело, что не дух!
— Но тогда вы должны были его поймать!
— А мы и поймали.
— Так в чем же дело?
— В том, — Чулицкий даже побагровел от вновь, едва он вспомнил тогдашние обстоятельства, нахлынувшего на него негодования, — что как поймали, так и отпустили!
— Ничего не понимаю…
— Не по зубам оказалась птичка. Не увязла коготком!
Я онемел в изумлении. Вероятно, изумление это настолько явно читалось на моем лице и было при этом настолько комичным, что Чулицкий, от негодования перейдя к злорадному веселью, рассмеялся:
— Вы что-нибудь слышали о графе фон Бескове?
Я вздрогнул. Чулицкий это подметил:
— Ага! Значит, слышали?
— Разумеется. — Мой ответ прозвучал до невежливости сухо, но тому была очевидная причина: самое настоящее потрясение! Если я и ожидал услышать какое-нибудь громкое имя, то уж точно не это.
Строго говоря, это имя, а точнее — титул, громким назвать было нельзя. Скорее уж ровно наоборот: такой же фальшивый, как и те бумаги, о которых шла речь, он и создан был для того, чтобы служить маскировкой для другого — действительно громкого — имени. Немногим — пожалуй, только самым пронырливым репортерам вроде меня, да полиции — было известно, кто именно скрывался за титулом графа фон Бескова. Конечно, знали об этом и члены его семьи, равно как и наиболее приближенные особы, но ими всеми круг посвященных и ограничивался. В печати изредка можно было встретить заметки о приключившихся с этим графом происшествиях, но ни одному обывателю, ни одному человеку из иных кругов и в голову не могло прийти, что, скажем, в кабацкой драке «отличился»… впрочем, я вынужден замолчать [324].