Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Когда его задержали, — вмешался, не выдержав, поручик: все-таки это был его рассказ! — он, проявляя «возмущение», хватил кулаком по каске «своего человека» и, заорав якобы от боли и возмущения при виде хлынувшей из рассеченной руки крови, пообещал их всех, пожарных и полицейских, сгноить в подвалах Петропавловской крепости.
— Почему подвалы — понятно: так он намекнул на свой собственный подвал. Но почему Петропавловской крепости?
— А потому, Сергей Ильич, что, едва услышав о крепости, полицейский офицер и брандмейстер поставили ушки на макушки и больше уже ни о чем не думали.
— Ах, черт! — Инихов расхохотался, и на этот раз в его смехе не было ничего обидного. — Ну и прохвост!
Едва соль шутки, а точнее — проделки барона, дошла и до всех нас, мы тоже грохнули смехом. Смеялся даже Можайский! И то: ведь как не признать остроумную находчивость, позволившую барону повязать умы и направить мысли в определенное русло [209]?
Все обстоятельства — на взгляд полицейского офицера и брандмейстера — были, как говорится, налицо: молодые люди — студенты по виду; взрослый предводитель — очевидно, опытный террорист; полыхающая дача одного из самых известных в свете людей. И пусть барон не был ни государственным человеком, ни хотя бы заметным чиновником, являться целью покушений он мог вполне! В конце концов, он тесно сотрудничал с властями, дававшими ему приоритеты в самых разных его спортивных чудачествах, был вхож в высочайшие круги и даже — это было у всех на слуху — не раз и запросто встречался с императором. Среди его знакомых, приятелей и друзей были министры, великие князья, промышленники, мыслители. Причем — но это, вероятно, было простой случайностью — выходило так, что все практически общавшиеся с ним мыслители отличались крайней консервативностью — реакционностью на языке революционно настроенных господ — идей и взглядов. Я говорю, что это, очевидно, было простой случайностью, поскольку самого барона уж вряд ли кто-то мог назвать реакционером. Однако такие тонкости никогда не занимали тех, кто судят о людях по кругу их общения, а не по взглядам и поступкам самих людей.
Стоит ли удивляться тому, что после реплики барона о Петропавловской крепости всё внимание сосредоточилось на нем и на взятых с ним вместе студентах? И стоит ли удивляться тому, что внимание это было не тем — одновременно и лестным, и сковывающим по рукам и ногам, — которым он был бы окружен, представься он собственным именем, а отвлекающим на него энергию и силы, которым могло найтись совсем другое применение?
— Нужно было видеть — и, черт меня побери, жаль, что я этого не видел! — поручик усмехнулся, — как квохтали над Кальбергом и студентами пожарные и полиция. Их не только скрутили, но и так затолкали в экипаж и окружили такой охраной, что подобраться к ним не смог бы никто. А главное — не смогли бы соседи по дачам, некоторые из которых находились в скопившейся толпе и которые могли бы узнать если не студентов, то самого барона. А в это же самое время «свой человек» делал всё, чтобы первым добраться до подвала, выяснить причину беспокойства своего настоящего хозяина и — по возможности — устранить ее!
Вместе со всеми смеявшийся только что Митрофан Андреевич побледнел, его и без того немного раскосые глаза сузились окончательно, усы взъерошились:
— А ведь мы его за отвагу отметили!
— Еще бы вам его не отметить! — поручик даже притопнул от возбуждения. — Он проявил настоящие чудеса, а его мужество было неподдельным.
— Мерзавец!
— Да. Но храбрый мерзавец.
Митрофан Андреевич не нашелся с ответом.
— Как бы там ни было, — поручик, не дождавшись от полковника ответной реплики, вернулся к своему рассказу, — первым в подвал пробился именно он. Обнаружив изувеченное тело — гимназист скончался, — он поступил и просто, и эффективно. Не имея иной возможности спрятать труп, он обвалил на него стеллаж с бутылками, понимая, что никто завал такого рода разбирать не станет. Ведь и в самом деле: кому придет в голову, что под грудой бутылок и дерева может находиться человек? — никому.
 
— Так вот оно что! — Его сиятельство, прищурив улыбающиеся глаза, вздохнул с каким-то облегчением. — Тогда понятно!
— Что именно? — если Можайскому и стало что-то понятно, то Чулицкому пока еще нет.
— Ну, как же? Помните, доктор говорил, что у гимназиста был сломан нос, причем сломан уже после смерти?
— А! — дошло и до Михаила Фроловича. — Ну, конечно!
— Вот-вот. А то я все ломал себе голову: как же так? По рассказу выходит, что студенты ни к смерти, ни к надругательствам над трупом никакого отношения не имеют, а между тем — посмертные травмы. Но если на Мякинина обрушился винный стеллаж…
Его сиятельству не было нужды договаривать: мы все представили себе, как колошматили тело несчастного полные бутылки!
— Вот только голова… Голову они все-таки отрезали. Зачем?
— Всё просто, Юрий Михайлович. — Наш юный друг передернул плечами, но это был пустяк в сравнении с тем, как передернуло Инихова: Сергей Ильич, самолично видевший труп и голову, подскочил на подушке кресла так, словно его шарахнуло гальваническим разрядом. — Когда барона и студентов выпустили из участка — а выпустили их уже к полудню того же дня, — они вернулись на дачу или, точнее, на ее руины. Кальберг рвал и метал, но в первую очередь его заботило тело. От тела нужно было избавиться, причем и речь не могла идти о том, чтобы просто закопать его на участке. Во-первых, выдолбить надежную могилу в сильно промерзшей земле было бы не так-то и просто, а во-вторых, барон опасался мародеров, которые случайно могли бы — скрывай его, не скрывай — наткнуться на захоронение. И пусть даже вряд ли мародеры стали бы обращаться в полицию, но слухи, как неизбежно бывает в таких случаях, все равно бы пошли, а значит и следствие стало бы неминуемым.
— Резонно.
— Не хотели хоронить гимназиста — по-настоящему, с полным заметанием следов — и сами студенты. Наоборот: им было нужно, чтобы труп обнаружили. Не сразу, не так быстро, но — обязательно обнаружили. Поэтому в том, чтобы не выдалбливать могилу на участке, они с бароном полностью согласились. Но дальше пошли затруднения. Кальберг потребовал сделать так, чтобы труп не только исчез с участка, но и не был опознан даже в том случае, если его найдут. Это он предложил полностью раздеть гимназиста и отрезать ему голову. Студентов такое предложение не очень-то устраивало, но деваться было некуда. Одежду сняли, голову от тела отделили скальпелем. Затем все это упаковали в большой дорожный чемодан: скорее, и не чемодан, а что-то вроде сундука. И вывезли с участка.
— И Кальберг?
— Нет. Вот тут Кальберг совершил ошибку. Ему бы следовало всё проконтролировать, поехать вместе со студентами. Но он, ничего не подозревая об их замыслах, положился на них. Они пообещали ему, что тело, отдельно — голова, и отдельно — одежда будут надежно спрятаны, а сами отправились на вокзал, взяли билеты до Плюссы, устроили фокус с телеграммой…
— Но почему до Плюссы? Зачем так далеко?
Во взгляде поручика появилось сомнение: говорить или нет? Но делать было нечего: вопрос был задан прямо и требовал прямого ответа.
— Юрий Михайлович! Барону в Плюссе принадлежит земельный участок, который он застраивает дачами для небогатых отдыхающих.
— Что? — Можайский откровенно растерялся. Даже его улыбающиеся глаза пусть и на мгновение, но изменили выражение!
Поднялся Чулицкий. Пройдясь от кресла к столу и обратно, он круто повернулся к «нашему князю» и, наставив на него указательный палец, заявил:
 
— Ну, знаешь ли, Можайский! Это уже слишком даже для тебя!
Его сиятельство, понимая, что, в целом, упрек справедлив, тем не менее, возразил:
— Да когда же я мог это выяснить?
— Выяснить? Да тебе и в голову не пришло выяснять что-либо подобное!
Губы его сиятельства сжались. И тут опять вмешался Гесс. Вадим Арнольдович — как и Чулицкий — поднялся с кресла и сердито одернул начальника Сыскной полиции: