Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Немудреная шутка Можайского, тем не менее, заставила всех улыбнуться: сгустившаяся было вновь атмосфера разрядилась.
— Следовало придумать что-то иное: не столь бросающееся в глаза. И он, душегуб наш, это придумал! Признаюсь, — Можайский моргнул, и на мгновение улыбка в его глазах погасла, — тот факт, что все имущество наследники передавали в благотворительные общества, меня смутил: ведь они — ни много, ни мало — добровольно расставались с единственной, как мне поначалу казалось, возможностью расплатиться со своим «благодетелем»! Как же так? Значит, у них имелось что-то еще, что никакими наследствами не описывалось? Но что же это?
— Собственные накопления?
Робкое предположение поручика вызвало скептическую реакцию практически у всех: Чулицкий закусил губу и отрицательно мотнул головой, Инихов просто покачал головой — этим двоим, несмотря на не всегда быстрое мышление, и опыта, и ума было вообще не занимать, а ум в соединении с опытом творят чудеса, — Гесс не сделал никаких движений, но лицо его было задумчиво, а доктор прямо возразил:
— Нет, мой юный друг, это невозможно. С одной стороны, конечно, факт жертвования наследства благотворительным организациям — хорошее прикрытие, прекрасно застилающее сторонний взгляд, но прямая оплата из собственных сбережений сводит его практически на нет, превращаясь в тот самый связующий кончик, каждый из которых умная голова желала обрубить. Тут что-то иное. И, кажется, я, к своему неимоверному, должен признаться, ужасу начинаю догадываться, что. Собственно, все нам известные факты указывают на этот кошмар.
— Совершенно верно. — Можайский опять моргнул, погасив улыбающийся взгляд. — Вы совершенно правы, Михаил Георгиевич. Умная голова нашла возможность обойтись без прямого связующего кончика. Заметьте, господа, что никто из них — ни жертвы, ни заказчики — не были одиноки. Совсем наоборот: все они имели родню. Более того: практически ни один из заказчиков не приходился прямым наследником того имущества, которое ему в итоге доставалось и тут же отдавалось им на благотворительные нужды. Практически все жертвы находились «посередке» между заказчиком и владельцами имущества. Причем — что касается лично меня — дошло это до меня не сразу! А между тем, смотрите, что получается.
Можайский на пару секунд прервался, чтобы выпить еще коньяку и закурить новую папиросу.
— Есть некто, кто кому-то очень мешает. И у этой обузы есть близкие родственники, располагающие имуществом: движимым и, нередко, недвижимым, но, в любом случае, проживающие где-то, что представляет собой страховую ценность. Страховка, разумеется, тоже прилагается. Откуда она берется — отдельный вопрос, ответить на который нам тоже еще предстоит. Но пока для нас важен сам факт: все эти страховки выписаны одним и тем же страховым обществом. И не каким-нибудь, а от огня страхования.
— Неопалимой Пальмирой!
— Да, Сергей Ильич. Именно «Неопалимой Пальмирой». Таким образом, у нас получается цепочка: оплата страховой премии и пожар, в результате которого гибнут владельцы имущества; далее — вступление в наследство настоящей жертвой, то есть той жертвой, устранение которой и является самоцелью, и, наконец, гибель этой жертвы, после чего имущество ненадолго попадает в руки заказчика преступления, но отдается им на благотворительность. Эта цепочка здорово запутывает следы. Во-первых, между заказчиком и пожарами никакой связи не прослеживается, а между тем, именно страховые премии и отказ от возмещения убытков…
— Позвольте! — Чулицкий опять не выдержал. — То есть как это — отказ от возмещения убытков? На каких основаниях?
Можайский похлопал рукой по раздувшейся от фотографических снимков папке Гесса:
— Всё здесь, Михаил Фролович, всё здесь. Уж будьте уверены, это от нас никуда не денется!
— И все же, прошу вас… — Чулицкий потянулся к папке, и Можайский тут же к нему ее подтолкнул.
Начальник сыскной полиции начал выбирать — буквально наугад — фотоснимки и вчитываться в запечатленные на них тексты. С каждой секундой и с каждым новым снимком его брови все выше заползали на лоб, а нижняя челюсть отвисала все ниже. Эта реакция была настолько яркой и выразительной, что на месте остались только Гесс, прекрасно уже знавший, что именно запечатлел аппарат Саевича, и князь Можайский, тоже, как ни странно, успевший ознакомиться с содержимым папки. Все остальные повставали со своих стульев и сгрудились вокруг Чулицкого, заглядывая ему через плечо. Михаил Фролович начал просто пускать снимки «по кругу», передавая их столпившимся вокруг него полицейским и доктору.
 
— Однако!
— Вот именно.
— А кто такой — этот Былинкин Игнатий Игнатьевич? Никогда о нем не слышал.
— Забудьте! — Можайский махнул рукой, как будто отмахиваясь от ненужной детали. — Нет никакого почетного гражданина Былинкина. Или, если он даже и существует — проверить это у нас не было времени, — он — подсадная утка, фикция, поставленная в управляющие для того, чтобы скрыть настоящего владельца.
— И кто же он? — Чулицкий оторвался от очередной фотографии и вопросительно посмотрел на Можайского.
Можайский кивнул на Гесса:
— А вот это вам лучше всего пояснит Вадим Арнольдович.
Чулицкий обернулся к помощнику пристава. Гесс наскоро рассказал о своем визите в «Неопалимую Пальмиру». Услышав имя барона Кальберга, начальник сыскной полиции воскликнул:
— Матерь Божья!
Инихов схватился за спинку стула своего начальника и буквально выдохнул:
— Этого нам еще не хватало!
Можайский развел руками:
— Хватало или нет, но считаться с этим обстоятельством придется — факт. Но не все так просто: Кальберг сбежал.
— Как — сбежал? — Чулицкий бросил фотографии на стол. — Куда сбежал?
Гесс на мгновение смутился, но все же ответил:
— Куда — неизвестно. А вот как… Да, Михаил Фролович, признаюсь: обвел он меня вокруг пальца. И ведь чувствовал я, что лгал он напропалую: с первой же минуты, как только открыл дверь. Изворачивался и лгал! И сама обстановка в конторе этой «Пальмиры» ясно говорила, что дело нечисто. А вот поди ж ты: в какой-то момент расслабился я, задвинул свои подозрения подальше. Показалось мне, что его желание сотрудничать, его увлечение фотографическим делом были искренними. Само знакомство его с моим товарищем, Саевичем…
— Не тот ли это Саевич, которого Николай Васильевич к нам приглашал?
— Он самый, Михаил Фролович.
— Ну и дела!
Чулицкий сложил брошенные на стол фотографии в папку и отодвинул ее от себя. Затем снова придвинул, открыл — ему начали возвращать снимки стоявшие вокруг него Инихов, доктор и Любимов — и вложил в нее и эти фотографии.
— Прямо какой-то вечер встреч. Или ночь.
Все оглянулись на часы.
— Или утро, — Чулицкий констатировал этот факт уже как бы между прочим, без былого раздражения.
Вообще, выражение лица начальника сыскной полиции — до этого момента по большей части раздраженное — круто изменилось. Стало оно тихо-задумчивым и даже каким-то слегка опустошенным. Налив почти полный стакан коньяку, Михаил Фролович выпил его залпом, как будто пожелал вдруг, чтобы опьянение оградило его от ненужных и слишком уж навязчивых мыслей, свалило с ног, отправило в блаженное забытье. Впрочем, если такое желание у него и впрямь возникло, в нем он был не одинок: последнюю из трех оставшуюся бутылку прикончили все и разом — тут же, снова рассевшись по местам за столом, но возобновлять совещание почему-то не спеша.
Часы громко отсчитывали секунды и минуты. Их маятник пощелкивал. В окно по-прежнему постукивали льдинки то ли замерзшего дождя, то ли неудавшегося в тучах снега. Где-то за дверью кабинета слышались приглушенные голоса и шаги: похоже, в участок начали потихоньку собираться для утреннего доклада околоточные надзиратели. И хотя час для этого был еще все-таки достаточно ранним, но установленные самим Можайским правила допускали — когда заведомо было известно о его присутствии в участке — не церемониться со временем, а докладывать по удобству для самих околоточных. Сейчас это было некстати, но деваться было некуда.