Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Впрочем, помещение, как выяснилось тут же, было все-таки не одно.
Гесс толкнул дверь с не очень-то начищенной табличкой «С.О.О. Неопалимая Пальмира» и, удивившись в очередной раз, обнаружил, что дверь заперта. Однако окна, которые он давеча с фасада осматривал вместе с Григорием Александровичем, были освещены, и это явление — запертая при начавшемся уже рабочем дне и при том, что в помещении конторы все-таки кто-то был, дверь — показалось Гессу совсем уж невероятным. С каких это пор страховщики запирают свои конторы от потенциальных страхователей?
Окинув взглядом пространство подле двери, Вадим Арнольдович обнаружил не слишком приметную кнопку электрического звонка: никаких надписей — вроде «звоните и входите» — рядом с ней не было, что тоже наводило на определенные мысли. Было даже не совсем понятно, работает ли звонок вообще. И так как выяснить это можно было только одним способом, Гесс нажал на кнопку и прислушался.
Где-то за дверью, на удивление сильно приглушенное, послышалось характерное бренчание: звонок работал. А вот шагов или каких-то иных, ответных на вызов, звуков слышно не было вообще. И тем не менее, спустя несколько секунд дверь открылась, и Гесс понял причину как приглушенности звонка, так и отсутствия прочих звуков: дверь оказалась неимоверной толщины, чуть ли не сейфовой, металлической, очень тяжелой и только снаружи — с внешней, обращенной на общую площадку, стороны — обшитой деревянными планками, что создавало иллюзию ее «нормальности».
— Ну и ну, — отметил про себя Гесс и, с удивлением еще большим, нежели то, которое вызвала в нем конструкция входной двери, воззрился на появившегося на пороге конторы человека.
Человек этот и впрямь заслуживал эпитет «удивительный». Около двух метров ростом, совершенно лысый и вообще без растительности на лице — даже брови отсутствовали, — с перебитым носом, толстыми губами, телосложения необычайно мощного, почти саксоновского [105], а все же, несмотря на все это, поразительно элегантный и даже, если можно так выразиться, породистый. Откуда в голове у Гесса взялось вдруг это определение — «породистый», — он и сам наверняка не смог бы сказать, но факт оставался фактом: могучий до первобытности, безобразный на лицо гигант производил впечатление именно породистого человека. Возможно, что-то было в его движениях, что накладывало на него такой отпечаток — неподдельные, незаученные, неотработанные изящество и простота. Примерно также двигался бы вельможа: не вознесенный на вершину из низов, а вельможей родившийся.
И, разумеется, голос. Голос Геркулеса оказался мягким, но четким, с правильным, но не нарочитым выговором, с любезными, но не заискивающими интонациями.
— Могу ли я, сударь, вам чем-то помочь?
Пораженный Гесс ответил не сразу, будучи не в силах на вопрос отвлечься от внешности странного «швейцара». Геркулес, не выказывая ни малейшего раздражения заминкой и тем, что его — в буквальном смысле — обалдело разглядывали, терпеливо ждал. Наконец, опомнившись, Вадим Арнольдович представился:
— Старший помощник участкового пристава коллежский асессор Гесс. С поручением от его сиятельства князя Можайского.
— От Юрия Михайловича? — по толстым губам Геркулеса пробежала улыбка: он явно знал «нашего князя», и если Гесс рассчитывал козырнуть и, тем самым, прикрыться титулом своего начальника, не назвав заодно и его достаточно скромный чин — а вдруг подумают, что князь этот — какая-нибудь важная шишка? — то у него ничего не вышло. — Что обеспокоило васильевского [106] наседника в наших пенатах? Впрочем, неважно.
Геркулес отодвинулся от двери, заодно и распахнув ее пошире.
— Да вы проходите, господин Гесс, прошу вас. И да: позвольте же и мне представиться. Барон Иван Казимирович Кальберг. Председатель правления «Неопалимой Пальмиры».
Сердце Вадима Арнольдовича неуютно ёкнуло: ранее никогда не встречавшись с бароном, он, тем не менее, был о нем изрядно наслышан. Да и могло ли быть иначе, учитывая то, что Кальберг был повсеместно принят, а его имя, как имя прославленного спортсмена, не сходило с полос светской хроники? Вот и буквально с месяц назад, несмотря на зимнее время года, несмотря на скверное состояние дорог, сделавшихся почти непроезжими из-за постоянной смены морозов и оттепелей, он установил рекорд времени прохождения на автомобиле дистанции от Петербурга до самой Москвы, причем дистанция эта была покрыта всего с двумя дозаправками и на русском автомобиле — разработки и производства Фрезе [107]. Правда, злые языки поговаривали, что мотор-то, компании Де Дион-Бутон [108], был у машины французским, как и многие другие детали, но люди более добродушные сочли это обстоятельство несущественным. Да и сам рекорд был налицо, без различия — французским или каким-то еще мотором машина приводилась в движение.
 
Встретить Кальберга в ипостаси председателя правления сомнительного — а в его сомнительности Гесс все более и более убеждался с каждым новым мгновением — страхового общества Вадим Арнольдович не рассчитывал никак. Хуже того: оказавшись лицом к лицу с человеком безо всяких скидок светским, принадлежащим к самому высшему столичному обществу, Вадим Арнольдович откровенно растерялся. Он был готов ко всему, но отнюдь не к тому, что ему придется иметь дело с завсегдатаем аристократических салонов, чье имя было на слуху и при Дворе.
— Вы позволите мне воспользоваться телефоном?
Барон, вне всяких сомнений подметивший растерянность и смущение полицейского, но никак и ничем сей факт не подчеркивая, пригласил Вадима Арнольдовича следовать за ним и, закрыв необычную входную дверь, провел его через несколько полупустых и совершенно безлюдных помещений в неожиданно уютный и богато обставленный кабинет.
— Прошу вас.
Гесс, взяв трубку и дождавшись ответа телефонистки, попросил соединить его с участком, а там, когда ему ответил дежурный офицер, вызвал к телефону Можайского.
Разговор Вадима Арнольдовича и по уши после штормовой ночи заваленного проблемами Юрия Михайловича вышел коротким, но интересным. Можайский, опешив поначалу так же, как и Гесс, оправился намного быстрее и, дав краткие, но категоричные инструкции, попросил Вадима Арнольдовича передать трубку барону. Барон, ожидавший это, трубку принял.
Насколько, слыша только реплики барона, мог судить Вадим Арнольдович, «неопалимец» и пристав беседовали любезно, но напряженно. Так, Иван Казимирович поинтересовался однажды — в виде шутливого вопроса, — как вообще сочетается с законом желание Можайского снять копии с реестров страхового общества: вот так, ни с чего, без какой-либо санкции и вообще людьми, даже при учреждении следствия — будь следствие вообще назначено — не имеющими на это никакого права? Выслушав ответ и пожав могучими плечами, барон перепрыгнул на тему футбола, что было вообще ни в какие ворота: до открытия сезона времени оставалось немало. Но по расплывшимся в улыбке толстым губам Гесс заключил, что Можайский странную тему не только поддержал, но и дал такие ответы, которые Ивана Казимировича полностью удовлетворили.
Далее последовал обмен репликами о каких-то дамах, имен которых Вадим Арнольдович никогда не слышал, а завершился разговор просто и ясно:
 
— Ну, будь по-вашему, Юрий Михайлович. Я окажу содействие, раз уж это настолько важно.
Положив трубку на рычаг, барон, машинально продолжая улыбаться, повернулся к Гессу и смерил его взглядом — несмотря на улыбавшиеся губы, неожиданно холодным и мрачным.
— Ну-с, Вадим Арнольдович, где этот ваш гений фотографии?
Гесс, растерянный уже настолько резким противоречием между любезным тоном улыбавшегося барона и его отнюдь не любезным взглядом, только махнул куда-то, что, надо полагать, должно было означать «на улице». Иван Казимирович понял правильно и, подойдя к неплотно зашторенному окну, выходившему на Невский, с любопытством осмотрел уже выгруженные из экипажа и сваленные около парадной фотографические принадлежности. Рассмотрел он и кучера с Саевичем, стоявших рядышком и о чем-то беседовавших.