Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Разумеется, о таком труде и речи нет, а значит — вычтем, принимая с округлением, пятьдесят два воскресенья, день Нового года, первые три дня святой Пасхи, три дня Рождества Христова и все двунадесятые праздники, в которые Адресный стол для посетителей закрыт. И разделим количество листов на получившуюся цифру. Сто двадцать пять тысяч на двести девяносто четыре. Итог, опять же, округляя, — четыреста двадцать пять. Принимая девять за среднее количество рабочих часов ежедневно, мы получаем сорок восемь листков ежечасно или чуть менее одного в минуту! И это — без учета положенных перерывов на еду и оправление. Воистину, сам господин Сикорский [32], если бы именно он проводил параллель, был бы настолько поражен быстротой работы барышень, что, вполне вероятно, назвал бы ее самолётной!
Такие же подсчеты несложно провести и в отношении тридцати писцов. За двести девяносто четыре присутственных дня ими было выдано — за малым вычетом — один миллион четыреста тысяч справок или, в пересчете на ежедневную выдачу, по сто пятьдесят девять каждым из них. По восемнадцать в час. Почти по пять каждые пятнадцать минут! И если кому-то кажется, что это — сущий пустяк, пусть такой человек попробует сам за пару хотя бы часов прочитать примерно сорок входящих запросов — любых, какие ему Бог подскажет, — на каждый из них подобрать соответствующие сведения, а потом и написать, не забывая о должном оформлении, ответ. Возможно, такой эксперимент приведет скептически настроенного человека в должные чувства!
Насколько щедро оплачивалась такая работа?
Подкладчикам первого разряда было положено жалованья 720 рублей [33]. Второго — 600. Писцам: первого разряда — 540; второго — 480; третьего — 420 рублей. Это означает, что подкладчицы, пусть и не имевшие чина вольнонаемные, вне зависимости от присвоенного им разряда ставились ниже околоточных надзирателей в наружной полиции. А писцы — примерно на одну ступень с городовыми.
Безусловно, нельзя сказать, что служба околоточного или городового — легкая служба. Или что служба эта не требует сообразительности, наличия тех или иных навыков, хотя бы начатков образования. Наоборот: лишь по сдаче определенных экзаменов, проверяющих, в том числе, и хотя бы умение писать и считать, можно получить разряд городового. А перейти, даже и с выслугой положенных лет, в разряд околоточных и вовсе невозможно, не пройдя еще более придирчивых испытаний. И тем не менее, можно ли поставить знак равенства между теми, кто вряд ли читают что-то помимо изданных распоряжением Градоначальника «Основ полицейской службы», «Приемов самообороны» и «Пособия для подготовки на должность Околоточных Надзирателей» [34], и дамами с нередко высшим — университетским! — образованием?
Оказывается — можно.
Кем были эти «барышни»? Известно о них немногое. Вот, например, Маргарита Константиновна Селякова — вдова тайного советника; человека, имевшего чин, равный генерал-лейтенантскому или вице-адмиральскому — в армии или на флоте; гофмаршальскому званию — при дворе. Лидия Николаевна Федорова — жительница дома с известной на весь Петербург гомеопатическими аптекой и лечебницей, в которой практиковала первая в России женщина — магистр фармации, Ольга Евгеньевна Габрилович. Возможно, конечно, что кто-то, не сомневаясь ни на минуту, отнесет этих дам к разряду эмансипированных — тех, что без устали утверждали отсутствие превосходства мужчин и, добиваясь с мужчинами равенства, спешили занять любые открывавшиеся им вакансии. Возможно даже, что это и не так уж далеко от истины. Возможно всё. Но если посмотреть на результаты их труда, на те условия, в которых им приходилось работать ежечасно, ежедневно, неделя за неделей и год за годом, невольное сомнение встревожит сердце. Встревожит потому, что если мы не испытываем ни малейших жалости и уважения к особам, из взбалмошного ума и неоправданного высокомерия хватающихся за любое дело, но вскоре оставляющих его, не вынеся связанных с ним тягот, то эти дамы, однажды за дело взявшись, покинуть его не торопились, исполняя со всем возможным тщанием и несмотря ни на какие сложности.
 
Конечно, всегда находилось то, к чему возможно было придраться и к чему придирались и в самом деле. Так, например, кому не известен вошедший в поговорку почерк выдаваемых в Адресном столе справок — сбивчивый, торопливый, не всегда разборчивый? Кто не испытывал досаду, пытаясь прочитать фамилию — не то «Петров», а то и «Сидоров»? Но поработайте пером — скверным, ведь на канцелярских принадлежностях экономили так же, как и на содержании в целом — девять часов подряд: почти без перерывов, почти не разгибаясь, и не в тиши, а под гул голосов, частенько раздраженных! Попробуйте и дайте суждение экспертов: как долго почерк будет сохраняться ровным, а написанные им слова — удобочитаемыми?
Что же до Архива, то ситуацию с ним вряд ли можно считать хоть сколько-нибудь лучшей. К началу века весь его штат состоял из четырех человек в числе одного архивариуса, двух его помощников и одного служителя. А между тем, в него ежегодно поступало на хранение дел и книг из разных частей управления Градоначальника и полиции — сорок пять тысяч; запросов на выдачу справок — более четырех тысяч.
Если принять за основу такие же выкладки, что и для Адресного стола, то цифры получатся не менее, а то и более впечатляющими! Ведь за кажущейся незначительностью выдачи трех-четырех справок в день каждым из сотрудников Архива скрывается труд воистину титанический. Если для составления справки в Адресном столе достаточно обратиться к соответствующей алфавитной дуге и соответствующего цвета — убылым или прибылым — листкам, а сами справки, в большинстве своем, имеют типовой характер, то в Архиве дело обстоит несколько сложнее.
Прежде всего, необходимо учесть то обстоятельство, что сами поступающие в Архив запросы далеко не всегда имеют корректный характер. Это вам не запрос в Адресный стол навроде «а подскажите-ка, дорогие мои, где ныне проживает — и проживает ли в Петербурге вообще — Иван Иванович Иванов, до недавнего времени вроде бы как числившийся по Заячьему переулку, пять?» Нет. Вскрывающий почту — или получающий запрос лично — служащий нередко обнаруживает такое:
«В апреле, числах в двадцатых, а может быть, и в конце марта — точно уже неизвестно, но имеются все основания полагать, что было тепло и была весна, а значит, необходимо рассмотреть и начало-середину мая, 1896-го или 1897-го года, но, вполне вероятно, что и 1895-го или 1898-го — достоверно известно, что Николай Васильевич Клейгельс уже вступил в должность Градоначальника — на 12-й линии Васильевского острова было совершено ограбление купца второй гильдии Садоводского, по каковому делу состоялось расследование, и первым участком Васильевской части было передано в соответствующий суд. Злоумышленник, его фамилия — Козлов, а прозвище — Неудачник Петя, показал, что действовал без соучастия кого бы то ни было еще. Однако теперь вскрылись новые обстоятельства: по другому — не суть, какому — факту грабежа задержан Заливайко Толик Бессердечный, утверждающий, будто сапожный нож, изъятый у него в процессе задержания, он получил от Пети в тот же день, когда и Петя попался на ограблении. Прошу поднять архив указанного дела и посмотреть в нем всё, относящееся насчет ножа, а именно: что говорил Неудачник и был ли у него один нож или их было два. Прошу также особо отметить обстоятельства, при которых купец Садоводский (это должно быть в его объяснении) нашел возможным опознать в налетевшем на него грабителе именно Козлова. Срочно и важно!»
 
И вот уже служащий — мрачный, готовый в лицо запрашивающему сказать всё то, что он о нем думает — перебирает том за томом сданных на хранение дел, начиная с самого раннего, указанного в запросе, времени. И хорошо еще, если на дело Неудачника Пети он нападет — по редкому везению! — сравнительно быстро: ведь может оказаться и так — судьба-то, как известно, злодейка! — что именно дело Пети найдется в последних томах последней из запрошенных весны!