Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
— Но…
— Вы же теперь не считаете, как это делали мы все поначалу, что эти вещи были украдены из молодецкой удали?
— Пожалуй, что нет. — Гесс побледнел еще больше. — И все же…
— Какое же объяснение вы можете дать?
Гесс окончательно смутился и только развел руками. Можайский вопросительно посмотрел на Инихова. Сергей Ильич на мгновение закусил верхнюю губу и практически тут же ответил:
— С этим — не в обиду вам, Вадим Арнольдович, будет сказано — все просто. Латыкин, основатель Общества, и князь Витбург-Измайловский — одни из тех людей, с которыми Константин Львович Анутин имел имущественные тяжбы. А вагон… Припоминаю, что именно «вагонная тяжба» стала последней каплей, упавшей на… помраченный рассудок Константина Львовича. Лет несколько тому назад газеты вдоволь посмаковали это дело. Я прав, Юрий Михайлович?
— Совершенно, Сергей Ильич, совершенно. — Можайский отставил бокал, вынул из кармана портсигар, но, вертя его в руках, закурить не спешил. — Вы упустили только один нюанс, придающий делу немного иную окраску.
— Вот как?
— Да. Суть в том, что и Латыкин, и князь Витбург-Измайловский не просто имели тяжбы с Константином Львовичем. Это — единственные люди, которые, войдя в его тяжелые и даже трагические обстоятельства, ему уступили. Оба сочли, что будет вполне по-христиански поступить именно таким образом, нежели стоять насмерть в споре с человеком, скажем так, не совсем отдающим отчет в своих поступках и к тому же — прославленным и даже проблемы свои получившим в результате беззаветного служения Отечеству. Вагон, кстати, поставленный в конторе Общества, — всего лишь совпадение. Я навел справки и выяснил, что этот вагон — модель более позднего образца, пришедшего на смену прежним. Эту модель Обществу подарили — кто бы вы думали? — страховщики! В знак признательности за их представление использовать именно такие вагоны при перевозках зерна, поскольку процент потери в них существенно ниже. Но сама по себе «вагонная тяжба» имела место, да. И она натолкнула Анутиных на мысль, будто бы стоящий в конторе вагон — тот самый.
Вадим Арнольдович, для которого всё это явно стало откровением, выглядел смущенным. Если раньше он то и дело бледнел, то теперь покраснел. И все же у него оставались сомнения:
— Но, Юрий Михайлович, разве не может быть так, что брат и сестра не знали об истинной стороне участия в тяжбах Латыкина и Его Высочества? Ведь это в газетах не освещалось! Вот и я впервые об этом услышал от вас. Как, прошу заметить, и Сергей Львович…
Инихов согласно кивнул.
— И потом… — Впрочем, последнее предположение Вадим Арнольдович сделал совсем уж неуверенным тоном. — Разве нельзя согласиться с тем, что ограбление именно Общества стало случайностью? Ведь не влезли же Анутины к князю Витбург-Измайловскому?
Можайский прищурился, чиркнул спичкой, но и теперь не прикурил, отбросив полусгоревшую спичку в пепельницу.
— Какая же это случайность при такой тщательной разработке подхода? Нет, Вадим Арнольдович, ни о каких случайностях и речи быть не может. Что же до вашего первого предположения — будто бы Анутины понятия не имели об истинной роли Латыкина и Его Высочества, двух, повторю, единственных из всех ответчиков по искам Константина Львовича, признавших справедливость его притязаний, то как же в это можно поверить? Судебный архив открыт для каждого. Да и не могло быть так, чтобы это обстоятельство прошло мимо детей — наследников, лиц вдвойне заинтересованных — Константина Львовича. — Можайский чиркнул следующую спичку и закурил. — Нет, господа, и еще раз нет. Дело не в забывчивости или в незнании Анутиными обстоятельств тяжбы. Дело в уверенности, что мало дали. Они, понимаете ли, сочли, что и Общество Северных и Южных дорог, и князь Витбург-Измайловский слишком богаты для того, чтобы так мелко отделаться. Тем более, что «проигранные» ими суммы быстро испарились в топке следующих тяжб.
— Но это — парадокс какой-то! Логичнее ограбить тех, кто выиграл!
На мгновение Гессу показалось, что вечная улыбка в глазах Можайского погасла, но это, разумеется, было не так: просто свет лампы, смешавшись с папиросным дымом, произвел такой неожиданный эффект.
— Не делай добра, не получишь и зла!
— Глупости. — Инихов подбадривающе хлопнул Гесса по плечу. — Не слушайте Юрия Михайловича. Добро, конечно, не всегда побеждает зло, но в отсутствие добра зло бы царствовало невозбранно!
***
Чтобы подытожить предыдущую сцену, будет вполне уместным пересказать еще и непонятно откуда возникший, но стойкий слух.
Поговаривали, что где-то через месяц — или приблизительно так — после того, как дело брата и сестры Анутиных было рассмотрено присяжными заседателями (к слову сказать, они единогласно вынесли обвинительный вердикт), вернувшийся из Парижа князь Витбург-Измайловский выступил с ходатайством на Высочайшее имя о смягчении им приговора.
Его Королевское Высочество был в хороших отношениях со всеми, кто мог бы это ходатайство поддержать в глазах императора, но беда заключалась в том, что сам Николай относился к своему кузену, как к человеку легкомысленному и более склонному к поверхностным суждениям, нежели к всестороннему и глубокому анализу. Живой и веселый нрав как самого князя Витбург-Измайловского, так и окружавших его людей, которых он ввел к себе как на подбор, давал такой оценке основательность или, что будет более точным, питал ее со всей очевидностью. Поэтому уверенности в судьбе ходатайства не было никакой, и тем неожиданнее было якобы полученное от императора приглашение побеседовать о деле с глазу на глаз.
Где состоялась эта беседа — при условии, разумеется, что она вообще имела место быть, — распространявшие слух люди умалчивали: то ли эта деталь казалась им незначительной, то ли просто потому, что о ней умолчал первоисточник слуха. Как бы там ни было, все подчеркивали одно: беседа была долгой и трудной. И завершилась она — по исчерпании аргументов с обеих сторон — вот таким диалогом:
— Сe n'etait pas juste qu'on ne puis pas etre ni plus de pardonner ou d'etre pardonne!
— Soit! [14]
8
Выйдя от Сушкина и немного постояв у парадной (мы, конечно же, помним, что он отказался от предложенного городовым извозчика), Можайский пошел по темной, плохо освещенной линии в направлении Большого проспекта, где находилась его служебная квартира.
Ирония, даже недоверие, с которыми Можайский давеча оппонировал репортеру, покинули его: лицо его было задумчивым, мысли то и дело возвращались к странным и, на первый взгляд, необъяснимым совпадениям конечных, если можно так выразиться, обстоятельств сразу нескольких происшествий. Пусть репортер во многом и ошибался — если не сказать, вообще во всем, — но главное, саму суть, он ухватил и вычленил безошибочно: превосходящие всякую случайную вероятность сходство и количество схожих происшествий.
Это не могло не встревожить и уж тем более — не насторожить. Скорее, было бы странно, если бы полицейский, каковым Можайский и являлся, пропустил все это мимо глаз и ушей. И Можайский, разумеется, не пропустил. Но ни логику в этих совпадениях, ни что-то, что могло бы навести на подозрения о преступлении, он не находил. Более того: ни один из разобранных с Сушкиным пожаров не казался ему странным, необычным или как-то выходящим за те или иные рамки. Ни один из этих пожаров, насколько Можайский помнил сводную по городу статистику, не был при разборе отнесен к категории возникших по неустановленной причине. А это значило — сомневаться в компетентности пожарных у Можайского не было никаких причин, — что даже места сомнениям не должно бы было оставаться.
С другой стороны, и постановка вопроса — «от неизвестных причин» — сама по себе не предполагала наличие преступного умысла. Ежегодно — по крайней мере, в последние лет десять — в городе происходило порядка восьми с половиной сотен пожаров [15], из которых до трети (а иной раз и более!) относились на счет этих самых невыясненных причин. И лишь считанные единицы прямо вскрывались и указывались как поджоги.