Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
— Не знаю, право, каким ветром в мою скромную обитель занесло эту барышню — никогда ее прежде не видел, — но человек, с которым она встречалась, имеет репутацию ловкого пройдохи. Ничего ужасного, не подумайте, но всё же: слышал я — от кого, вы понимаете, значения не имеет, — что ему пристроить даже переписанные в розыск облигации — как мне по Большому проспекту пройтись. Услышать всё, о чем они говорили, я не мог, да и встреча их была… мимолетной… Я правильно выражаюсь?.. Да, ну так вот: из всех находящихся в розыске облигаций, я полагаю, самые «горячие» сейчас, уж извините за это слово, как раз те самые, что ваш Анучин с управляющим Общества из сейфа увел.
— Барышня, говорите? — Можайский интонацией выделил определение «барышня», но Петр Николаевич, похоже, понял вопрос и без такой акцентуации.
— Барышня, барышня, не сомневайтесь.
— Гм… Что-нибудь еще?
Петр Николаевич прищурился, не торопясь отвечать, но вдруг поинтересовался:
— Чайную Гориной Анны Сергеевны знаете?
Можайский кивнул. Да и было бы странно, если бы он ее не знал. Возможно, вопрос Петра Николаевича следовало счесть риторическим.
— Поинтересуйтесь там. Что-то мне подсказывает, что эту барышню у Гориной неплохо знают.
На лице Можайского появился интерес:
— А это еще почему?
Петр Николаевич опять прищурился, но с ответом медлить не стал:
— «В переулке десять», вот ее, барышни, точные слова. Что, по-вашему, Юрий Михайлович, они означают? По мне, — очевидно, вопрос Петра Николаевича снова носил риторический характер, поскольку, не давая Можайскому и слова сказать, он сам же на него и ответил. — По мне, ваше сиятельство, это адрес. Но много ли вы знаете у нас переулков с десятыми нумерами? Лично я — только три. Академический, Днепровский и Тучков. В Тучковом, если я не ошибаюсь, проживает почтенная вдова почетного гражданина, и это — ее собственное домовладение. В Днепровском — доходный дом. Из тех, замечу, в которых барышни по доброй воле вряд ли стали бы селиться. А вот в Академическом… В Академическом — чайная Анны Сергеевны. Очень удобно, знаете ли!
— Гм… Гм, гм… — Голова Можайского склонилась к плечу. — В этом, пожалуй, имеется смысл…
Прощупывать почву и вообще на разведку в чайную был отправлен участковый следователь: не из участка Можайского, а «пришлый» — специально приглашенный из другого участка в оправданной надежде на то, что уж его-то в лицо точно никто не узнает. Ни сам Можайский, ни Вадим Арнольдович Гесс, ни другие офицеры и следователи Васильевской части рисковать не могли: слишком много неизвестных было с этой «барышней» и слишком высока была ставка. Спугнуть молодую особу, подробное описание которой дал Петр Николаевич, было никак нельзя.
Вечером того же дня следователь дал предварительный отчет.
Барышня приходила. Судя и по ее поведению, и по оказанной ей встрече, она действительно являлась завсегдатаем заведения, и в нем ее хорошо знали. Покушав — достаточно быстро, явно торопясь, но аккуратно — она расплатилась и ушла. Никаких встреч — по крайней мере, сегодня — в чайной у нее не было. А вот на улице, прямо на углу с шестой линией, то есть, по сути, чуть ли не у входа в чайную ее поджидал человек — мужчина неопределенного возраста, одетый рабочим, с почтительными, но навязчивыми манерами. В том, что этот человек поджидал именно «барышню», сомнений не было, однако и он, и «барышня» разыграли целый спектакль, очевидной целью которого являлась конспирация.
В ходе спектакля мужчина сунул «барышне» в руку какую-то бумажку, и эту бумажку «барышня» постаралась по возможности незаметно спрятать в ридикюль. Далее пути мужчины и «барышни» разошлись: он пошел в сторону Николаевской набережной, она — переулком к Академии художеств. Ввиду малолюдства проследить и дальше ни за ним, ни за нею не представлялось возможности.
Чрезвычайная ситуация требовала чрезвычайных мер. Тем же вечером, несмотря на явно неурочный час и на отсутствие каких-либо законных оснований, Можайский, в сопровождении нескольких офицеров и чиновников своего участка, а также — Инихова и двух полицейских надзирателей, явился прямо на квартиру Гориной, помещавшейся в том же доме, что и чайная.
Сказать, что Анна Сергеевна удивилась визиту полиции, — не сказать ничего. И еще больше ее удивление выросло после того, как Можайский рассказал о цели этого визита — установление личности и связей некоей молодой особы.
— Господа, это неслыханно! В чем вы можете ее подозревать или упрекнуть? Безупречная особа!
— Анна Сергеевна, голубушка, — Можайский усадил Горину на ее же стул и уселся рядом, — позвольте об этом судить нам. Просто расскажите, кто она и… что.
При определении «что» на лице Анны Сергеевны выразилось было возмущение, но, как ни странно, оно тут же сошло, уступив место задумчивости. Потянулись секунды молчания. Можайский Горину не торопил.
Наконец, когда молчание, казалось, уж слишком затянулось, Анна Сергеевна заговорила:
— А знаете, сударь, возможно, что вы и правы. И как это я сразу не обратила внимания? Точнее, обратить-то обратила, да вот значения не придала!
— Уверен: ваша наблюдательность, сударыня, сделает честь очень многим. Но продолжайте, прошу вас!
— Появилась барышня — зовут ее, кстати, Анутиной Ольгой Константиновной… — Инихов и Можайский переглянулись. — … а проживает она у Кенига. Во всяком случае, именно к Кенигу и на это имя она просила меня адресовать счета: Ольга Константиновна не всегда расплачивается сразу; бывает и так, что я за неделю-другую накапливаю счет и…
— Я понял Вас, Анна Сергеевна. И?
— Ах, да, прошу меня извинить: моя бухгалтерия, — слово «бухгалтерия» Горина произнесла с забавно-кокетливым ударением на предпоследний слог, — вас, конечно же, не должна интересовать. А вот что заинтересует вас совершенно точно, так это странности с ее братом.
— У нее и брат есть? — Инихов и Можайский опять переглянулись.
— По крайней мере, именно так она представила мне молодого человека, пришедшего вместе с ней в мою чайную где-то с год назад. То есть, получается, приблизительно месяцев через шесть или семь после ее собственного первого у меня появления. И, надо сказать, определенное семейное сходство в них точно было! Поэтому, возможно, я и поверила в их родство, хотя буквально несколько месяцев назад мне следовало бы в этом усомниться.
— Почему же?
— Когда Ольга Константиновна привела молодого человека в мою чайную, одет он был подобающе, под стать самой Ольге Константиновне. Иными словами, как молодой человек из хорошей семьи и со средствами, уж точно достаточными на портного и приличные, извините за эту подробность, носовые платки. А ведь именно по платкам человека можно многое о нем узнать. Дешевые платки и дорогой костюм… — Слово «костюм» Анна Сергеевна произнесла с кокетливо-нарочитым выговором буквы «о». — Да, господа, дешевые носовые платки и дорогой костюм свидетельствуют о том, что человек старается пустить пыль в глаза; одевается не по средствам. И это…
— С вами трудно не согласиться, Анна Сергеевна, но что же дальше?
Но Анна Сергеевна, похоже, оседлала, как кто-то когда-то выразился, своего любимого конька и слезать с него не спешила:
— Возможно, вы мне возразите: мол, обувь куда более в этом плане разговорчива. Но я не соглашусь. Обувь может что-то дополнить к образу в целом, но судить исключительно по ней одной — большая ошибка. Помню, читала я одну занимательную брошюру, — слово «брошюра» Горина произнесла и с выговором «о», и с нарочитым грассированием, и с подчеркнутой «ща» вместо «шэ», — автор которой сделал сразу два ошибочных вывода: один — на предмет имущественного состояния некоего лорда, а второй — на предмет социального положения некоей дамы. О бедности лорда автор судил по тому, что его ботинки несколько раз побывали в починке. А о неверном статусе дамы по тому, что ее ботинки были слишком просты. Если бы автор, подобно мне, содержал чайную, равно открытую и привлекательную как для мужчин, так и для особ моего пола, он бы не стал торопиться с такими выводами. Когда на протяжении многих лет имеешь дело со многими и разными людьми, поневоле становишься наблюдательной до… до… — Горина запнулась, явно стараясь вспомнить слово, так некстати ускользнувшее из ее лексикона. — До…