На день погребения моего (ЛП)

 — Ты посвятил себя этой омерзительной деятельности, — поинтересовалась она, но попытка протяжной речи в стиле колледжа Гертон провалилась, поскольку ей не удалось скрыть дрожь в голосе, —  или вагина может представлять для тебя какой-то интерес, кроме исключительно гипотетического?
Прежде чем он понял, что этот вопрос задан не для получения информации, он сделал несколько шагов, быстро оказался на диване и в ней, и не слишком рано, как выяснилось. Она стиснула зубы, крепко и бесцеремонно, между его шеей и плечом, и таким образом заглушила долгий крик, почти наполовину. Он схватил ее волосы в кулак, мечтал это сделать с тех пор, как вошел в комнату, повернул ее лицо к своему, и, удивившись, потому что он не особо любил целоваться, целовал Яшмин, пока она не начала кусать его губы и язык, а потом, наверное, еще полминуты, просто чтобы убедиться в том, что происходит.
   Она оттолкнула его, фыркнула:
  —  Ты — беспринципная свинья,
   и они снова начали целоваться.
Он ожидал упреков, но она больше интересовалась его египетскими сигаретами. Он достал футляр для спичек и зажег одну сигарету для нее. Минуту спустя она спросила:
  —  Ты что-нибудь выяснил?
  — Не очень много.
  — Лучше скажи мне. Я — не какой-то хлипкий американский цветочек.
  — Его отвели в Арсенале.
Она мрачно кивнула, при свете лампы он видел, как краска покидает его лицо.
—   Мы могли бы проникнуть внутрь, — сказал он.
  — Неужто? А потом что? В нас снова начнут стрелять.
Он не ответил.
—    А что еще?
   Он стряхнул пепел на манжет брюк.
  — Насколько серьезно ты относишься к своему внешнему виду?
   Она посмотрелась в трюмо.
 — Не одобряешь? Мы один раз перепихнулись — и ты уже стал моим модным консультантом?
Он выдул кольцо дыма в надежде, что это привлечет ее внимание. Дым крутился, медленно рассеивался в лунном свете, приобретая пронзительную белизну призрака.
—   Этой ночью там на Лидо были винтовки Манлихера, так что, по-моему, эти австрийские амигос не просто вышли пострелять по тарелочкам. Они точно искали твоего друга Владо. Но если у них есть твое описание...
   Она взяла свой локон и начала рассматривать его в зеркале.
  — Значит, мне понадобится маскировка, и кое-что из этого придется убрать.
   Она подождала, словно надеялась на его ответ.
—  Ладно. Когда девушке срочно нужна горячая завивка, в этом городе есть лишь один мужчина, с которым ей нужно встретиться.
   Риф уже впал в забвение храпа.
К тому времени, как она добралась на этот несказанно фешенебельный угол Сан-Марко, прямо за Бауэр-Грюнвальд, синьор Фабрицио как раз открывал свое заведение.
  — А что с нашим Киприануччо, жив и здоров ли?
 — Путешествует по делам, — ответила она, кажется, недостаточно спокойно, так что парикмахер, parruchiere, раздраженно перекрестился. Его настроение не улучшилось, когда он узнал, что Яшмин хочет. Среди множества мужчин и женщин, восхищавшихся ее волосами, Фабрицио был экстремистом, он так ревностно начинал вращать глазами, что его старались не раздражать без необходимости.
—  Я не могу их обрезать. Macchè, нет, Яшмин, ну как я могу их обрезать?
—  Но тогда они будут принадлежать тебе. Ты сможешь делать с ними всё, что захочешь.
  —  Ну, раз ты так это формулируешь...
   Она проследила за его взглядом. Оба они смотрели на его член.
  —  Нет, этого ты делать не будешь.
   Он пожал плечами.
  — Это хуже. Хочу быть блондином. Темным блондином хотя бы. Кадорина.
 —  Матерь Божья.
  —  И если бы кто-то мог это сделать...
Комическая выходка с членом, конечно, была всего лишь маленькой шуткой Фабрицио. Волосы Яшмин ожидала особая и не совсем уж бесславная участь. Их слегка обесцветят, снова завьют и превратят в изысканный парик в Венецианском стиле восемнадцатого века, подходящий к карнавальному костюму, частью которого он фактически окажется в ближайшем будущем на роковом костюмированном балу.
После падения Кампаниле на пьяцца Сан-Марко некоторые особо чувствительные к политике Венецианские души почувствовали странную перестановку сил. Они были уверены, что каким-то образом кампаниле Сан-Франческо делла Винья немного на север от Арсенале, где ангел посетил Святого Марка в ночь бури, запечатленную Тинторетто, близкая дублерша упавшей башни, заменила ее в качестве центра силы, словно в результате государственного переворота, во время которого Арсенале и унылые непреложности военной науки заменили Палаццо Дукале с его менее самоуверенной человеческой борьбой за республиканские добродетели.
 
Подобно острову-кладбищу Сан-Микеле на другом берегу, Арсенале также являл взору граждан Тайну, окруженную стеной, высокой белой кирпичной кладкой, в которой иногда зияли пустоты для декоративных железных стержней-фиксаторов или изразцовых водосточных труб, а венчали стену зубцы в форме алебард с двумя лезвиями. Вокруг запрещенного периметра жители Кастелло продолжали жить своей обычной жизнью: собачье дерьмо на каменной брусчатке, раздается звон колоколов, лодки вапоретто прибывают и отбывают, пешеходы передвигаются в тени Тайны, словно ее там нет, словно она там, но ее не видно. Старинные карты свидетельствуют: то, что видно со входа — лишь малая часть всего здания. Для тех, кому запрещено входить, карты были подобны видениям пророков, неким шифром, внешним видимым условным изображением того, что находилось внутри.
Владо Клиссан, зная о зоне молчания у него за спиной, рискнул оглянуться на стены Арсенале, служащие преградой соленому ветру, высокие, глухие и практичные, закрывающие половину неба. Вуаль каменной кладки. Там тайны. Он знал, что вскоре дверь где-то в стене, обычно невидимая, откроется. Он войдет внутрь со своими тюремщиками, там будет загробный мир.
В давно заброшенном уголке одного из старинных литейных цехов, который переоборудовали под офис, сидел Деррик Тейн на складном стуле, глаза неподвижны и бледны на бледном лице, которое он как-то смог расслабить до состояния маски, никогда не виданной в Венеции, но каким-то образом все, особенно — люди в положении Владо, обязательно его узнавали. Было известно: допрашиваемые настолько боятся его лица, что выбалтывают информацию, которой у них на самом деле нет, и признаются в совершении действий, о которых даже не помышляли.
— Ваши люди торгуют секретами военно-морского флота. Похоже, пиратство «Ускока» модернизировалось —  нет смысла захватывать материальные суда, если можно торговать душами.
   Владо рассмеялся:
— Если бы я был пиратом, я бы предпочел материальное судно с материальным грузом, который стоит материальных денег. И заключал бы сделки с посредниками более высокого уровня.
Наверное, Тейн надеялся на более интеллектуальную дискуссию, но, учитывая происходящее, было очевидно, что момент настанет. Беседы вроде этой — отсрочка, дающая подследственному надежду, сколь бы мимолетной она ни была, после чего появление пистолета Уэбли более эффективно уничтожает присутствие духа, это воцарившееся молчание полезно для палача, паралич Воли, или какого-то ее аналога, заставляющего этих людей столь противоестественно сопротивляться до конца.
 — Я видел с вами кое-кого на Лидо, не так ли? Лишь мельком во всей этой суматохе, но, кажется, она привлекательна. Это правда.
  — Привлекательна для вас?
Стараясь скрыть недоумение и вызвать раздражение прежде времени.
   Тейн пожал плечами:
— Уместнее спросить, насколько она привлекательна для вас? И насколько разделяет ваши убеждения? Или она выполняла скорее декоративную роль?
  —  Вы хотите спросить, для какой продажи я ее готовлю?
 — Конечно, такое случается сплошь и рядом. Но я не хочу никого из вас обидеть.
  — Я не знаю, где она. Если бы и знал, от нее мало проку...
Тейн смотрел на лицо Владо. Пока на нем полностью не отразилась неприятная мысль, затем кивнул, один взрослый мужчина другому.