На день погребения моего (ЛП)
Коллеги, которым, как ему было известно, приходилось бороться с подобными обстоятельствами, были изнурены и страдали бессонницей, у них развивались пагубные привычки, они наносили себе раны — от незначительных до смертельных. Оберон Хафкорт видел опасность, и в повседневной жизни ему как-то удавалось ее избегать, правда, при минимальном содействии Муштака, который в момент прибытия Яшмин обнаруживал преимущества отсутствия.
— Я не раз ходил босиком по этим раскаленным углям, Ваше Раздражейшество, надеяться не на что, моя кузина Шарма примет белье, торговец сигарами беспокоится о двух своих последних платежах, полагаю, это — всё, бай-бай, до встречи в менее беспокойные времена, — и он просто растворялся, столь мгновенно, что Хафкорт подозревал действие какой-то местной магии.
Намеренно или нет, с момента, когда она переступила его порог, вопрос уже звучал не как «должна ли Яшмин уйти?», а «когда Яшмин уйдет?». Ее бледные глаза время от времени сужались в догадке, которую он так и не научился читать, ее обнаженные руки дрожали тенями на плитке бань и фонтанов, ее молчание часто было столь же сладким, как пение, ее ароматы, мимолетные, разнообразные, вскоре стали неотъемлемой частью внутреннего климата, прилетая из любого угла розы ветров, каким-то образом заглушая даже запах сигарного дыма, ее волосы один местный исполнитель баллад сравнил с мистическими водопадами, скрывающими Скрытые Миры Тибетских Лам. Конечно, до появления Яшмин — теперь это казалось странным — он, в сущности, даже никогда не был увлечен, что уж говорить о любви. Такого не было, хотя широко известно, что некоторые испытывают столь страстную привязанность к ребенку. Он страдал, он был разрушен, бессвязно бредил в опьянении на рынках, был столь унижен, что его начали презирать даже чурки, в конце концов, начал искать утешения у плотовщика Браунинга, совершил долгое путешествие в пустыню с пустой флягой. Самоубийство, как всегда говорит Гамлет, конечно, было предрешено, если бы он не остался здесь настолько долго, чтобы поразмыслить о воле Бога, понаблюдать за хаотичными сумасбродствами тех дней, узнать, когда шептать и когда не шептать «Иншалла» и научиться, вероятно, лучше, чем кто-либо в Англии, ждать, зависеть от неизбежного отъезда той, которая стала для него дороже всех.
Полковник Прокладка и его коллеги по конторе, для которых в Кашгаре не существовало тайн, по крайней мере, мирских, наблюдали за ним с печальным изумлением. Если бы он был способ извлечь из этого политическую пользу, они, конечно, реализовали бы какую-нибудь зловредную программу, но, кажется, девушка очаровала даже эту беззаконную братию — они отважились даже на грубую учтивость, которую иногда по ошибке можно было принять за хорошие манеры.
Если уж на то пошло, существовала Англо-Русская Антанта. Яшмин регулярно навещала девушек из гарема Полковника, и все мужчины в окрестностях понимали, что лучше не вмешиваться, хотя нескольких младших офицеров обвиняли в несанкционированном подглядывании.
Как правило, они больше были поглощены мыслями о том, как заработать неправедным путем еще один рубль: гашиш, недвижимость, или новейшая схема их коллеги Володи, неадекватная даже по царящим здесь стандартам — кража огромного нефритового монолита из мавзолея Гури Амира в Самарканде, его нужно было разбить на более мелкие блоки или задействовать полумифического аэронавта Пажитнова для тайного похищения всей глыбы с помощью еще не известной миру технологии. Володя был одержим нефритом так же, как другие одержимы золотом, бриллиантами, гашишем. Именно он неустанно напоминал украдкой Оберону Хафкорту о том, что в здешних краях нефрит называют яшмой. Его отправили на восток в 1895 году за участие в незаконной торговле нефритом во время сооружения надгробия Александра Ill. Сейчас, в Кашгаре, он отнимал у всех время, планируя ограбить могилу Тамерлана, несмотря на давнее и всеми принимаемое на веру проклятие, из-за которого, в случае осквернения могилы, на мир обрушатся такие бедствия, о которых не мог помыслить даже монгольский завоеватель.
Лейтенант Дуайт Пренс явился однажды ночью без предупреждения, как самум. Хафкорт помнил его с тех пор, как он появился здесь впервые, он изучал географию и языки в Кембридже, один из студентов профессора Ренфрю. Само собой, все они были благонамеренными, никто из них не знал, как может быть иначе. Теперь его с трудом можно было узнать — мужчина был грязный, загорелый, одет, как потрепанный вахлак, в какой-то наряд, который он, вероятно, считал китайским.
— Кажется, на востоке отсюда что-то происходит...?
Встревоженный тайный агент уже зажег одну сигару «Крейвен» Хафкорта, потом другую, но и ее забыл закурить.
— Да, и как далек «восток», почти не имеет значения, когда человек погружен в прошлое, Боже мой! Прошел год...больше года...
— Тут...замешан Китай, — подсказал Хафкорт.
— О, словно пограничные линии еще что-то значат...если только...нет, мы это давно прошли, теперь нам нужно думать обо всём континентальном массиве северной Евразии, от Манчжурии до Будапешта, в глазах тех, кого мы, в конце концов, встретим, это территория неискупленных грехов, объект единой беспощадной мечты.
— Ну и ну, Евразия Ирредента, — Хафкорт лучезарно улыбнулся в дыму сигары, словно радуясь неологизму. — Ладно.
— Они предпочитают «Туранию».
— Ах, это! — он махнул сигарой, можно сказать, почти небрежно.
— В вашей конторе об этом знают, не так ли.
— Что, старая Пан-Турания? Японские шалости, — словно говоря о фарфоровой посуде.
— Да. Еще и Турция с Германией баламутят... Но в этом представлении знакомые нам Силы играют подчиненные роли, переместившись в тень на краю сцены... пока в свете софитов, на границе миров, стоит гость, скажем так, знаменитый гастролирующий актер из далеких стран, который будет играть не на английском, а на странном языке, не известном его аудитории, но, несмотря на это, каждый зритель будет зачарован, заворожен, не сможет отвести взгляд, даже чтобы посмотреть на своего соседа.
— То есть, никто из них не сможет...собраться с мыслями?
— То есть, к концу спектакля, сэр, каждый из них, находясь в плену своего страха, будет молиться, чтобы всё это оказалось лишь театральным представлением.
Хафкорт наградил его оценивающим взглядом. В конце концов, сказал:
— У этого вашего азиатского Бирбома Три есть имя?
— Еще нет...по всеобщему мнению, к тому времени, как его имя будет раскрыто, начнется столь необратимое движение, что для любого шага, который мы могли бы задумать, здесь или в Уайтхолле, будет слишком поздно.
Однажды вечером вскоре после его приезда Кит сидел в патио с Подполковником. Каждый пил свой традиционный для сумерек арак с содовой. Продавцы выпечки что-то выкрикивали на улице. Невидимые птицы собирались в стаи в преддверии ночи и эмоционально пели. На другой стороне улицы кто-то готовил капусту с луком. Призыв на молитву разносился по городу, словно крики жертв.
— Все мы в отношениях, — говорил Хафкорт, — в основном — не обсуждаемых — с одной и той же молодой женщиной. Я не могу говорить о чувствах других, но мои собственные чувства ... подозревают по умолчанию, поэтому не решаешься в них признаться, даже своему товарищу по безысходности.
— Ну, можете рассчитывать на мое молчание, — сказал Кит, — в любом случае.
— Я воображаю — как мне удержаться от грез? — что она уже выросла настоящей красавицей.
— Она — ягодка, сэр.
Они сидели среди поющих хором клепсидр вечернего сада, время истекало дюжиной путей, они позволили потухнуть своим сигарам, храня дружеское молчание.
Наконец, Кит почувствовал, что решился:
— Довольно убогий наблюдательный пост, как по мне. Я не согласился бы проделать столь долгий путь, если бы знал, что она здесь не появится, можете догадаться, как легко меня оставить в дураках.
Вспыхнула шведская спичка.
— Существует хотя бы вероятность того, что вы увидите ее снова?