На день погребения моего (ЛП)

—  Словно очередные чертовы Стэнли и Ливингстон, — не единожды в течение следующих нескольких дней пробормотал, как было слышно, Кит. — Человек не потерялся, и никогда не возникал вопрос «спасения». 
Кто-то рассказывал Яшмин истории, вероятно, чтобы напугать ее, как казалось Киту, и заставить выйти за пределы сферы безопасности И. П. Н. Т. Этим можно было объяснить и ее похищение из Геттингена.
Действительно, вовсе не «потерявшийся» или «в опасности» Оберон Хафкорт довольно комфортно расположился в апартаментах высокого европейского стиля в величественном «Отель Тарим», каждое утро индийские сигары ждут обрезки, газета, свежие цветы в гостиной, греховное изобилие фонтанов и потоки листвы у застекленных французских дверей, концерты в час чаепития, девицы с глазами газелей, приходящие и уходящие по различным поручениям, часто — в нарядах гурий из материи, сотканной руками европейских мастериц, когда-то привезенных сюда в качестве рабынь: многие поколения вдали от дома благодаря таинственной системе двусторонних соглашений передавали друг другу секреты оснащения ткацких станков для создания этой невесомой пряжи бесконечно малого диаметра, это был не столько отрез пряжи, сколько —  поверхность тени, окрашенная в настое трав, которые растут и которые с огромным риском собирают на почти недосягаемых просторах пустыни за пределами этого оазиса.
Не считая одной-двух деталей, сопоставимой роскошью наслаждался живший с другой стороны патио его русский антипод, полковник Евгений Прокладка. Наемные музыканты — ребаб, тамбурин и ghärawnay, или китайская флейта —  разучили «Калинку» и «Очи черные», девушки, хотя многие из них представляли, что такое мех животных, прежде никогда его не носили, но это мало привлекало внимание Полковника, а вот кухня была решительно русской, на основе увесистой классической кулинарной книги «Подарок молодым хозяйкам» Е. Н. Молоховец, которую Полковник поставил по прибытии в своем личном шкафу на кухне отеля. Когда ему хотелось произвести впечатление на публику, он ездил на блистательном сером жеребце орловской породы, который был не только выше большинства лошадей на улицах, но и склонен к дерзкому бесстрашию: Полковник подозревал, что причина тому — ошибочные суждения, но местные жители обычно принимали это за храбрость.
В данный момент на британской стороне патио разгорелся спор, доносившийся во все уголки отеля, одна из заурядных еженедельных ссор Хафкорта и Муштака, его многолетнего коллеги, чья свирепость в бою была уже легендарной, по крайней мере, среди тех, кто, сбитый с толку скромностью его масштабов, рискнул и после этого как-то уцелел.
 — Чушь, Муштак, тебе нужно расслабиться, парень, лучше выпей, о, прости, твоя религия, благочестие запрещает алкоголь, не так ли, вылетело из головы, конечно...
— Сэр, приберегите это пустословие штабного колледжа для своего долготерпеливого и намного лучше информированного коадъютора. Кажется, я снова должен вам напомнить, что времени становится всё меньше. Прекратив свои праздные шалости у подножия Тянь-Шаня, сейчас «Большая Игра», если верить рапортам, движется на запад, в Такла-Макан, где ее миссия очевидна для последнего вора верблюдов.
 — О, давай притащим туда пушку системы Гатлинга! Да, и будем надеяться, что этот злонамеренный аэростат как раз будет пролетать над нами! Возможно, нам удастся сделать один-два удачных выстрела! Если, конечно, ты не порекомендуешь телеграфировать в Симлу и попросить несколько полков? Наши возможности, Муштак, смущающе ограничены, и не все они реализуемы с практической точки зрения, но, послушай, твои зубы —  раньше они не были такого цвета, да?
—  Последние события заставили меня снова начать жевать бетель, сэр. Должен сказать, это гораздо полезнее для здоровья, чем алкоголь.
  — А я всё никак не мог понять, почему ты плюешься.
— Больше похоже на рвоту, хотя, вероятно, более сдержанно. 
Они переглянулись, в это время из апартаментов полковника Прокладки раздавался грохот местных инструментов и смех, громкость и постоянство которого не могли искупить почти полное отсутствие веселья.
 
Русский полковник окружил себя группой сорвиголов, у каждого —  своя история внезапного отстранения от обязанностей с западной стороны Урала и перевода сюда, в город, в котором они уже контролировали все доступные воображению формы порока, а также и те, которые были недоступны где-либо еще — его личный A.D.C, или личный адъютант, Клопский, например, доставлял из Шанхая и монтировал оригинальные механические устройства с паровым двигателем, освещавшиеся керосиновыми лампами ярче и современнее тех, которые можно было отыскать в Европе, по проекту они полностью окружали оператора у панели управления, различные, но не совсем естественные цвета, панорама являющая собой серию так называемых Китайских Энигмат, столь обворожительных в своей мимикрии чередующихся миров, что любые порывы к невинной игре довольно скоро были низведены к бесконтрольной привычке, несметное количество душ пошло в добровольную кабалу к этому хитроумному устройству, как любой курильщик опиума идет в кабалу к своей трубке.
 — Какой в этом вред? —  пожимал плечами Клопски. — Одна жалкая копейка за раз — это не азартная игра, во всяком случае — не азартная игра в нашем понимании этого слова.
  — Но ваши киоски, — возразил Зипягин. — Особенно на базаре...
 — Вы - просто деревенский брюзга, Григорий Николаевич. Это не нанесет никакого вреда вашему сектору, судя по тому, что мне говорили ваши девушки.
  — Которых вы навещаете? ** твою мать, я бы особо не верил тому, что они говорят.
Они обменялись социальными гримасами, похожими на улыбки. Они собрались на захудалом застолье для еженощной моральной тренировки в абсолютно незаконной рюмочной далеко за пределами города, почти монополизировав заведение, если не считать нескольких кутящих украдкой местных жителей.
— Торговля опиумом идет на спад, совсем никакая. Всем выгода от этих «китайских» штучек, в том числе — бесчисленным имамам.
  —  Думаю, они имеют право на проценты.
 — Они обратят вас в свою веру, это столь несомненно, что никто не решится держать пари.
  — На самом деле у меня были краткие эксперименты с исламом...
—  Ваня, я думал, все мы друг друга знаем. Когда это было? Ты ушел в пустыню и начал вертеться? Твой разум разлетелся во всех направлениях сразу?
— Это было сразу после получения письма от Федоры. А потом еще этот кавалерийский жулик Путянин сказал, что обладал ею в Санкт-Петербурге как раз перед нашим отплытием...
  —  Припоминаю, ты преследовал его с гранатой в руке...
  — Он достал пистолет.
  — Пистолет был нацелен в его собственную голову, Ваня.
— Пошел ты на ***, откуда ты можешь знать? Ты был первым, кого я встретил за дверью.
Основной причиной беспокойства в этом раю позора был пророк, известный здесь под именем «Дузра», действующий где-то на севере, движимый, естественно, по словам людей, плохо понимавшим его идею, «безумием» пустыни.
 Как зачастую случалось здесь, он превратился в живую частицу пустыни — жестокий, целомудренный, не запятнанный рефлексией. Нельзя было с точностью сказать, как это произошло — наследственное безумие, тайные агенты из-за одного из горизонтов, влияние шамана поближе к дому — в один прекрасный день, хотя он никогда носу не высовывал из пустыни Такла-Макан, он объявил, словно побывав на высоте, не достижимой где-либо на Земле, о беспощадно подробном видении северной Евразии, о потоке света, врывающегося единой грандиозной радугой с запада Манчжурии в Венгрию, о беспредельности, которую нужно спасти от Ислама, Буддизма, Социал-Демократии и Христианства и объединить под властью единого Шаманского правителя — не его самого, а «Того, кто грядет». 
Обнаружение Дузрой пулемета Максима модели IV, о чем подполковник Хафкорт надлежащим образом телеграфировал в Уайтхолл (открытым текстом, к их досаде) «едва ли можно было назвать среди вселяющих надежду событий в свете Пан-Туранских надежд». Отдаленные ламаистские монастыри, движущиеся караваны, телеграфные станции у значимых скважин начали падать, скошенные неумолимой ударной волной откровения, которое до тех пор мало кто, если вообще кто-либо, понимал, а многие просто объясняли всё известным пристрастием Дузры к опиуму, марихуане и различным местным сивушным маслам, по отдельности или в сочетаниях, обладающим названиями и безымянным. Интересы Англии, России, Японии и Китая в этом регионе, не говоря уж о Германии и Исламе, в глазах многих были переплетены уже слишком замысловато, чтобы можно было следить за развитием событий. Теперь, когда к Большой Игре присоединился еще один игрок —  Пан-Тюркизм, помилуйте, уровень запутанности для многих кукловодов Внутренней Азии стал слишком ужасающ, психические дефекты в конторе полковника Прокладки оказались, возможно, наиболее наглядными — все эти полуночные взрывы, таинственные случаи галлюцинаций, подлинная невидимость и уходы без предупреждения с истошным воем через арки из грязи на просторы, где разгуливал ветер, навсегда.