На день погребения моего (ЛП)
Невыносимо чопорные блюстители дневного света понятия не имеют, как легко определить такого рода проделки, обычно — у медиумов, которые не могут впасть в транс. Некоторые никогда в него не впадут. Это требует потрясающей способности к подчинению и готовности отказаться от любых воспоминаний о том, что происходило во время сеанса.
— Ну, и это тоже очень удобно, тебе так не кажется?
— Кажется, и когда я слышу сомнения вроде твоих, всегда предполагаю, что скептик примеряет это на себя.
— Что вы только что сделали? Спасибо, но я — не очень-то сверхъестественный парень...
— Никогда нельзя знать наверняка, дар проявляется в самых неожиданных людях.
Она нежно взяла Рифа за запястье и отвела его обратно к столу.
— Я не очень хочу снова в это ввязываться, — попытался объяснить он, — оно появится снова.
— Вы справитесь.
— Я имею в виду, что ненавижу, хм...
— Влипать.
— Прошу.
Яшмин и знакомый кутила Руперты по имени Элджи быстро присоединились к ним и составили компанию из четырех человек, словно для игры в бридж. Сидевшие за столом взялись за руки, как только Риф вошел в некий субэкстаз. Следующее, что произошло — он пел, словно в оперетте, тенором, на итальянском языке, хотя Кит точно знал, что у Рифа не было слуха, он не смог бы спеть даже «Потому что он отличный парень», не переврав тональность. Какой бы контроль ни явился на высокой Ñ и удерживал ноту достаточно долго, чтобы заставить персонал Санатория убежать в поисках врачебной помощи.
— Я видел людей, которые умерли в своей кровати, — начал говорить Вебб, на этот раз действительно Вебб, — рядом с тем, что они построили и любили, в конце окруженные детьми, внуками, друзьями, жителями города, имена которых никто не знает, но мне это не было суждено, не в этом обанкротившемся мире, предоставленном нам для работы и страданий, у меня не было такого выбора.
— Нет смысла извиняться. Я мог бы поступить иначе. Не уезжать от вас всех. Придумать, как уважить тех, кто работает под землей, не знаком с солнцем, но всё равно заставляет нас всех держаться вместе. Я мог бы всё это разработать. Не то чтобы я был один, у меня была поддержка, даже были деньги.
— Но я продал свой гнев слишком дешево, не понимал, насколько он драгоценен, как я растрачивал его, позволяя ему утекать, я орал не на тех людей — на Мэй, на детей, ругался всякий раз, когда не должен был этого делать, никогда не удосуживался молиться, но начал молиться об этом, знал, что должен хранить это под крышкой, сохранить его хотя бы для проклятых владельцев шахт, но потом Лейк ускользает в город, лжет об этом, один из мальчиков бросает на меня взгляд, бывают дни, когда достаточно просто взгляда, и я снова кричу, и они всё больше отдаляются, и я не знаю, как вернуть кого-нибудь из них...
Таким мог бы быть задушевный разговор друзей в салуне. Но того, что хотели его сыновья, этой ночью они не получили. Они хотели услышать, как Вебб скажет со всеобъемлющей уверенностью мертвых, что видел, как Скарсдейл Вайб нанимал своих киллеров, наименьшее, что братья могли сделать в данный момент — пойти найти его и всадить пулю в ублюдка.
Потом, понятное дело, Риф ничего не мог вспомнить. Мадам Эскимофф и Яшмин ушли в Турецкие бани, а Элджи направился в бильярдную. Кит сел за стол и посмотрел поверх него на брата.
— Я ведь не сделал ничего действительно непристойного? — хотел знать Риф.
— Это был он, Риф. Его голос, черт, ты даже выглядел, как он.
— Это могло быть из-за освещения.
— Я уже толком не знаю, во что верить.
— В следующий раз сфотографируй. Когда бы это ни произошло, — Риф был странно не уверен в себе. Он с досадой смотрел на свою шляпу. — Посмотри на меня. Эта шляпа. Что я делаю здесь с этими людьми? Я думал, что сделал свой выбор еще в Новом Орлеане. Думал, что это — Анархизм отныне и до конца, пока им не удастся меня поймать, потому что убеждения такого рода приводят лишь к одному результату, не так ли. Кит, — это звучало, почти как просьба о помощи, — я больше не знаю, кто я, черт возьми, такой.
Во сне все они собрались на каком-то приеме, в неназванной, но знакомой высокогорной стране, ели и тополя, повсюду течет вода — ручьи, пруды, фонтаны, еды побольше, чем в обычном церковном ужине, повара в этих высоких поварских колпаках нарезают и раскладывают в тарелки, жареные ребрышки и тушеная фасоль, мороженое в вафельных стаканчиках и пироги с бататом, видные девушки, многие из них — дальние родственницы, каждое лицо почти невыносимо отчетливо, знакомо, хотя никогда не встречалось прежде, скрипки и гитары, и аккордеон, и танцующие люди, с краю Кит видит отца, сидящего за деревянным закусочным столиком с колодой карт, играющего в покер «солитер». В этот момент он замечает, что карты не просто помечены цифрами — они каким-то образом сами являются цифрами, некоторые из которых — настоящие, другие — воображаемые, комплексные и даже трансцендентные, Вебб каждый раз складывает их в матрицу «пять на пять», ситуация с эйгенвеличиной которой не столь прямолинейна, но параллельно с этим Киту еще шесть лет, он подбегает к Веббу.
— У тебя всё хорошо, папа?
— Ты — настоящий денди, Кристофер. У тебя всё хорошо?
— Мне показалось, что ты выглядел одиноким?
— Просто потому что я сидел там один? Да ну, один — не значит одинок. Совершенно разные вещи. Тебе об этом не рассказывали в школе? Вот.
Мальчик подходит ближе, Вебб обнимает его одной рукой и продолжает раскладывать карты, делая замечания: «Ну, взгляни на это» или «А что у нас тут», и Кит пытается определить все характерные многочлены, при этом пытаясь как можно ближе прильнуть к отцу.
— От этого не умрешь, иногда это необходимо.
Но как только Кит собрался спросить, для чего это необходимо, раздался шум в огромной никогда не спящей водолечебнице — чихание, упала сковорода для омлетов, прислуга на кухне начала свистеть, его разбудили.
Кит медленно погрузился в темный час учреждения, когда гости, с которыми считались весь день, лежали на полках, пронумерованные, не имеющие особого значения. На мгновение он был сбит с толку, думая, что попал в тюрьму, что звуки этого учреждения, живущего своей медленной пищеварительной жизнью, были голосами, потоками и механическими повторениями, которые ему запрещено было слышать днем, он смотрел вверх в пустоту, лишь надежда, или, возможно, сила инерции до сих пор толкала его вперед, ослабевая, приближая ужасную уверенность, которую он не мог тотчас назвать, но под весом которой, как ему было известно, он должен теперь жить.
Он, должно быть, всё это время хотел быть единственным сыном, в которого Вебб мог бы верить — неважно, в какие неприятности влип бы Риф, или какими бы про- или анти-Профсоюзными оказались инженерные амбиции Френка, Кит всегда думал, что именно на его счет отец не волновался, хотя бы потому, что не было ничего в таком смысле, ничего, что он мог бы увидеть. Но, тем не менее, что с ним произошло — покинул дом и оказался в наиподлейшей части США, и, прежде чем он смог хотя бы вспомнить, кто он, Вебб погиб. Если бы только он мог быть более уверен в Ките, возможно, когда настал тот ужасный час, он смог бы сопротивляться с большей волей к жизни. Теперь, ограниченный только сеансами и снами, он больше не мог сказать Киту так много слов, был вынужден использовать ободранные и жуткие метонимии мертвых.
То, что Вебб не осуждал его этой ночью, вовсе не значило, что Кит вышел сухим из воды. Он предал своего отца, этого не изменить — сотрудничал с убийцами отца, жил жизнью богатого мальчика-мажора, которую они для него оплачивали, а теперь всё это закончилось, он понимал — что бы он ни захотел использовать в качестве оправдания, это больше не могла быть его молодость или то, что могло остаться от его скомпрометированной невинности. Он восстал против Вебба в ту ночь, когда вернулся из Колорадо-Спрингс с предложением от Фоули и не попытался всё исправить до тех пор, когда исправлять что-либо было уже поздно.