На день погребения моего (ЛП)

— Ну тогда мне, наверное, лучше доесть этот пудинг с изюмом.
На уме у Инспектора было не только это, но для начала он взял ярмутскую копченую сельдь и несколько булочек с изюмом.
— Хочу еще раз напомнить, как мало энтузиазма испытывают в Скотланд-Ярде в связи с вашим неослабевающим интересом к так называемому бомбисту из Хедингли.
— Вы его вычислили наконец-то, да?
— Мы нащупали несколько перспективных ниточек, сейчас расследование находится в чрезвычайно чувствительной фазе.
 — Звучит знакомо.
— Ну а из-за кого мы до сих пор его не поймали, если не из-за этих неуполномоченных дилетантов, работающих спустя рукава и вечно подкладывающих нам свинью.
—  И не говорите. Сколько наших там?
  — Вы один. Это только кажется, что вас там дюжина.
—  Но он знает, что я его преследую. Думаю, вам, ребятам из Скотланд-Ярда, нравится идея запустить такого вот козла отпущения, чтобы приманить и, возможно, заставить совершить ошибку.
  — Сегодня вы полны гордыни.
— Обычно я полон своим завтраком, но сегодня не похоже, что что-то здесь осталось.
—  Да, ладно, если не возражаете, думаю, я возьму этот кусочек «формы», необычного она цвета, скажу я вам, интересно, из чего она, ммггххбгг...
—  Наверное, вам лучше об этом не знать.
 В это мгновение в зал вошел прислужник с сообщением для Лью, который должен был отправить отчет в офис Великого когена Нукшафта.
Инспектор Эйкром старательно вытер лицо, трагически вздохнул и приготовился вновь отбыть на Набережную, к ее холодным домам из покрытого сажей кирпича, синим фонарям и запаху лошадей.
Великий Коген встретил Лью в официальном убранстве — в мантии из ткани ламе, подбитой искусственным горностаем. На его голове красовался головной убор ярко-пурпурного цвета с золотой вышивкой на иврите, это можно было бы назвать ермолкой, если бы не высокая тулья, спереди и сзади вмятины в стиле фетровой шляпы «трильби». 
 — Если хочешь выслужиться, парень, лучше сделать это сейчас, пока у тебя есть такая возможность, поскольку срок моих полномочий почти истек, да, я снова стану Младшим Когеном, маленьким Ником Нукшафтом, воистину благое избавление, теперь новый бедолага будет наслаждаться этим неблагодарным подхалимажем, пока его не отзовет Верховная Директория, год за годом лишь сокращающая свой бюджет, подобно миссионерам, которых отправили к враждебным берегам, нас оставили на прихотливую милость Господа, а далеко за морем, среди удовольствий домашней жизни, те, кто подписал указ о нашем изгнании, веселятся и громко хохочут.
  — Напоминает историю о здешней стряпне, — сказал Лью.
  — Мне ужасно жаль, — потупив взор. — Справедливый упрек.
  — Нет, Коген, я бы никогда...
— О, да-да, ты не первый... Сам видишь, в каком я состоянии... Брат Базнайт, мы не хотели втягивать тебя в эту историю с Шамбалой, но война неизбежна, возможно, уже в разгаре, у нас каждый солдат на счету. Инспектор Эйкром посвятил тебя в дело Ламонта Реплевина, но существуют аспекты, которые Столичная полиция не в состоянии понять, поэтому я должен тебе сообщить, что в распоряжении этого Реплевина находится карта Шамбалы.
   Лью присвистнул:
  — Которую все ищут.
— Но в ней есть смысл лишь при условии, если смотреть на нее через устройство под названием Параморфоскоп.
  — Хотите, чтобы я ее выкрал?
 — Если Реплевин знает, что у него в руках, он уже спрятал ее в надежном месте. Но он может исходить из абсолютно других предпосылок.
— Полагаю, это значит, что я должен проникнуть к нему и осмотреться. Можете намекнуть, что мы ищем?
 —  У нас есть похожая карта Бухары, которую датируют тем же периодом.
Он достал листок с изображением плана, в котором Лью не увидел совсем никакого смысла.
Быстро справившись в «Словаре пригородов» Келли, Лью нашел свою шляпу и вышел на улицу. Когда он добрался на вокзал, уже опускались сумерки с настоящим зимним туманом, становившимся всё плотнее, капли воды конденсировались на шляпах рабочих и создавали свечение, некоторым нервным натурам казавшееся зловещим. Первые бледные мужья вечера стояли и ждали пригородные поезда, которые не собирались прибыть ни в какую точку назначения на карте железных дорог, словно, попав этой ночью в любое пристанище, человек оказывался в сфере дотоле неведомой милости. Лью зашел в купе, ссутулился на своем месте, натянул поля шляпы на глаза, колеса провернулись с тяжелым скрипом, и поезд тронулся в далекий и ужасный город Стаффд-Эдж.
 
Здешние пригороды, как правило, были искаженными версиями Мазер-Сити, Уэнлетс, сочетая в себе наихудшие образцы сельской эксцентричности с меланхолией большого города.
Когда Лью сошел на вокзале Стаффд-Эдж, перед ним открылась унылая и тихая, почти не украшенная растительностью панорама... над пейзажем висел запах рассветных смазочных материалов, словно призрачные автомобили ездили в какой-то другой плоскости существования, близкой, но невидимой. Уличные фонари, как он полагал, горели здесь часами. Вдали у полицейского участка пёс выл на луну, которую никто не видел, вероятно, воображая: если вызывать ее снова и снова, она появится и принесет какую-то еду.
Эльфлок-Вилла оказалась особняком-дюплексом необычайной уродливости, окрашенным в яркий желтовато-зеленый, отказывавшийся тускнеть вровень со светом дня. Еще не успев зайти в дом, Лью почувствовал запах угольного газа, «запах», как он написал в нескольких полевых отчетах, «Тревоги». Если кто-то из соседей что-то и заметил, никого не было видно — действительно, довольно странно для предместья в это время суток, кажется, лишь несколько окон поблизости были вообще освещены.
Вставив Универсальную Отмычку Вонтца, которая плавно открыла дверь, словно читая его мысли, Лью зашел в помещение, где царил невыносимый запах преобразованного кокса и витали игривые тени, стены были покрыты ланкрустом Уолтона с рельефными рисунками в азиатском стиле, не все из которых можно было считать приличными. Повсюду, не только в предназначенных для этого нишах, но, подобно бесцеремонным гостям, в столовой, на кухне, даже (наверное, специально) в туалетных комнатах стояли скульптурные группы в натуральную величину, изображавшие наиболее непристойные сцены на классические и библейские темы, среди них — связывания и пытки, кажется, повторявшиеся особенно часто, тела статуй были атлетически идеальны, материалы не ограничивались белым мрамором, драпировки открывали скрытое и возбуждали. Никакой степенью аллегоричности нельзя было оправдать изображение беспардонно поднявшего бедро юноши или плененной девушки в соблазнительных путах, обнаженной и очаровательно растрепанной, в ее глазах — осознание удовольствий, ожидающих ее в пока еще неосвещенных глубинах истязаний, и так далее.
Ступая как можно тише, Лью пересек широкое пространство черного плиточного настила, каждая плитка окружена серебристым раствором, какая-то мягко сияющая смесь. Плитка, сочетание неравносторонних векторных многоугольников разных форм и размеров, светилась чернотой, которая тоже не могла принадлежать ониксу или гагату. Посетители из мира математики пытались увидеть здесь цикличность. Остальные, сомневаясь в прочности пола, часто боялись идти по серебристой паутинке...словно Что-то создало ее...Что-то ждало...точно знало, когда разорвать ее под ногами неосторожного гостя...
Лью спустился в кухню, практичный свет его Прославленного Безыскристого Фонаря рассеивал мрак впереди и в конце концов осветил тело человека, свисавшего с потолка на высоте одного фута над зловеще шипящей плитой, отличие было лишь в том, что голова висящего остановилась на полпути к заслонке, за которой виднелись остатки развалившегося пирога со свининой, почти наверняка — из-за отсутствия отверстия для выхода пара, корочка пирога ужасно измазала внутренности духовки.
Лицо повешенного было частично закрыто откидной маской из магналия, соединенной с духовкой гуттаперчевыми шлангами. Выключая газ и открывая окна, Лью заметил, что «тело» всё-таки дышит. «Послушайте, вы не могли бы меня спустить?» — простонало тело, жестами указывая на потолок, там Лью увидел талевую систему, подъемный трос которой вел к крепительной планке на стене. Лью развязал трос и осторожно опустил Ламонта Реплевина (поскольку это был он) на покрытый элегантным линолеумом пол. Сняв с лица металлическое приспособление, Реплевин подполз к находившемуся рядом баку со сжатым кислородом, также оснащенному респиратором, и вдохнул большое количество этого полезного элемента.