На день погребения моего (ЛП)

— Но невозможно представить, — подчеркнул Рэндольф Сент-Космо, — чтобы кто-то пробрался мимо Пугнакса.
Действительно, за прошедшие годы Пугнакс эволюционировал из простого сторожевого пса в изощренную систему защиты, кроме того, с хорошо развитым вкусом к человеческой крови.
 — Со времен той миссии в Карпатах, — вспоминал Рэндольф, нахмурившись. — А как он разогнал тот отряд уланов в Тимишоаре, словно загипнотизировал их лошадей, чтобы те сбросили седоков...
 —  Прямо фиеста какая-то! — фыркнул Дерби.
Но их восхищение боевыми навыками Пугнакса в эти дни не исключало дурных предчувствий. Глаза преданного пса странно блестели, и единственным членом экипажа, который общался с ним всё больше, был Майлз Бланделл. Они вдвоем сидели бок о бок на юте, без слов погружаясь в многочасовую ночную вахту, словно в некоем телепатическом контакте.
Со времен миссии во Внутренней Азии Майлз всё глубже погружался в проект духовного развития, о котором не решался рассказать другим членам экипажа, хотя для всех было очевидно, что его нынешняя траектория может завести его туда, откуда он уже не вернется. В песках Такламакана, пока Чик и Дерби бездумно лодырничали в одном порту увольнения за другим, а Линдси и Рэндольф часами совещались с капитаном Ленцом, как наиболее эффективно осуществлять поиски Шамбалы, Майлза терзали видения, почти невыносимые в своей яркости, образ священного Города, отделенный лишь интервалом Времени, тонким экраном, который был распростерт повсюду в поле его внимания, становился всё более хрупким и прозрачным... Он не мог спать или разговаривать, от него часто ускользала нить рецептов, он забывал перемешать тесто для пончиков, разбивал чашки с небесным кофе, пока другие спокойно продолжали заниматься повседневной рутиной. Как они могут не знать об этом невероятном Приближении? Он искал Пугнакса, свет понимания в глазах которого стал путеводной звездой во внезапно оказавшемся опасным небе.
Каким-то образом прежний великий свет исчез, определенность была разрушена, как уверяли жители земли, время вернуло свою непрозрачность, и однажды мальчики, которых перевели сюда, в Бельгию, словно по наущению злых сил, полетели к земле сквозь запах угольного дыма и цветов не по сезону, к осажденному побережью, находящемуся в двусмысленном положении из-за расположения суши и моря, в морские тени, растянувшиеся в растущих сумерках, тени, которые не всегда коррелировали с существующей в реальности архитектурой, сгибаясь и складываясь внутрь, целая карта неосвещенных внешних окрестностей, простершихся среди дюн и деревенек...
Майлз, вглядываясь с высоты в эти сырые пространства, в колеблющейся тьме, в которой мало что можно прочесть на издревле неподвижных равнинах — это была их судьба, если не проклятие — созерцал бледные просторы полумрака в их неопределенности и таинственных намеках. Что собиралось выйти из мрака ночи из-за поворота Земли? Туман поднимался из каналов и достигал воздушного судна. На мгновение возникали испачканные обособленные заросли ив... Далекие пасмурные облака затуманивали солнце, из-за чего свет врывался в предположения о городе, таившемся за пределами видимости, это был эскиз, нарисованный оттенками бежевого и цвета сломанной розы... ничего столь сакрального или вожделенно искомого, как Шамбала, весь свет подкрашен устойчивым компонентом черного, омывает эту равнину, захлестывая мертвые города, зеркальную гладь каналов... темные тени, буря и кара небесная, пророчество, безумие...
— Бланделл, — в голосе Линдси сегодня не было обычной остроты. — Сегодня Капитан созывает Специальный Небесный Отряд. Пожалуйста, займи свой пост.
— Конечно, Линдси, я отвлекся на минуту.
   Проверив вечером кают-компанию, Майлз разыскал Чика Заднелета.
 — Я видел Нарушителя границ, — сказал он. — Там внизу. На Променаде.
 — Он тебя узнал?
— Да. Мы встретились и поговорили. Райдер Торн. Он был в Кэндлброу. На семинаре по укулеле. Он читал лекцию о четырехнотном аккорде в контексте вечности, а потом назвал себя Кватернионистом. Мы быстро выяснили, что в равной степени любим этот инструмент, — вспоминал Майлз, — и начали беседовать о том, насколько распространено презрение к музыкантам, играющим на укулеле, пришли к выводу, что к ним относятся практически исключительно как к производителям аккордов — отдельных бессрочных событий, которые, как предполагается, происходят все сразу, а не последовательно. Ноты линейной мелодии идут вверх и вниз по нотному стану, это запись высоты, а не времени, когда вы играете мелодию, вы вводите элемент времени, и, следовательно, бренности. Наше очевидное нежелание расстаться с вечностью высекаемого аккорда заработало играющим на укулеле репутацию безответственных клоуноподобных детей, которые никогда не вырастут.
 
— Никогда не думал об этом в таком ракурсе, — сказал Чик. — Мне известно лишь то, что определенные звуки лучше, чем пение а капелла.
—  В любом случае, мы с Торном выяснили, что общаемся так же хорошо, как раньше. Словно мы опять в Кэндлброу, только сейчас не так опасно.
  — Ты нас тогда спас, Майлз. Ты всё правильно рассудил. Не говоря уж о...
— Парни, вас всё равно спас бы ваш здравый смысл, — объявил Майлз. — Независимо от того, был бы я там или нет.
   Но его голос был каким-то сбивчивым, Чик научился это распознавать.
—  Есть что-то еще, не так ли.
— Это может быть еще не конец, — Майлз проверял свой стандартный кастет «Друзей Удачи».
  — Что ты планируешь делать, Майлз?
 —  Мы договорились встретиться.
 —  Тебе может грозить опасность.
  — Посмотрим.
Так что Майлз, подав специальное прошение и получив разрешение от Рэндольфа, спустился в гражданской одежде на землю, приняв облик одного из обычных приехавших на день туристов, которые в такой сезон обычно ползают муравьями по раскинувшейся внизу королевской столице, вечной заложнице моря.
Был ясный денек — на горизонте Майлз разглядел угольное пятно лайнера. Райдер Торн ждал его на углу Дамбы у Курзала с двумя велосипедами.
—  Принес свое укулеле, как погляжу.
— Я разучил «сочную» новую аранжировку ноктюрна Шопена, она может тебя заинтересовать.
Они остановились у кондитерской выпить кофе с рогаликами, а потом, крутя педали, покатили на юг, в сторону Диксмёйде, штиль постепенно превращался в бриз. Оживленное утро позднего лета. Заканчивался сезон сбора урожая. Повсюду на тропинках и у каналов толпились молодые туристы, прощаясь с сезоном освобождения от забот и готовясь вернуться в школу и на работу.
Рельеф был плоским, ехать на велосипеде легко, здесь можно было разогнаться до двадцати миль в час. Они обгоняли других велосипедистов — одиночек и веселые туристические группы в униформе, но не останавливались поболтать.
Майлз смотрел на сельский ландшафт, притворяясь, что сбит с толку меньше, чем было на самом деле. Солнечный свет содержал ту же внутреннюю тьму, что и водянистые сумерки прошлой ночью — словно едешь по пространству фотонегатива: долина почти безмолвна, если не обращать внимания на крики сейурусов, запах хмеля, который сушат в печах, лен собирают и вяжут снопы, в соответствии с местными обычаями его не будут вымачивать до весны, сияющие каналы, шлюзы, дамбы и проселочные дороги, молочный скот под деревьями, заостренные и миролюбивые облака. Потускневшее серебро. Где-то высоко в небе был дом Майлза, и то, что он знал о человеческой добродетели, позволяло предположить, что воздушное судно сейчас на посту, вероятно, в данный момент охраняет его.
 — Наши люди знают, что произойдет здесь, — сказал Торн, — мое задание — выяснить, как много тебе известно, если известно вообще.
—  Я всего лишь повар в столовой клуба воздухоплавания, — ответил Майлз. — Я знаю сотню разных рецептов супа. Могу посмотреть в глаза мертвой рыбы на рынке и сказать, насколько она свежая. Я виртуоз в изготовлении большого количества пудингов. Но я не умею предсказывать будущее.
— Попытайся войти в мое положение. Мое руководство считает, что ты что-то знаешь. Что, по-твоему, я должен им доложить?