Рассветная бухта
Конор дернул бровью:
— Вы так думаете?
— В противном случае страна не попала бы в такую яму.
Он пожал плечами:
— В финансах я не разбираюсь, я просто веб-дизайнер. Однако я знал: никому не нужны тысячи домов в глуши. Люди покупали их, только поверив обещаниям, что через пять лет смогут продать свою недвижимость в два раза дороже и купить что-нибудь приличное. Даже я, обычный кретин, понимал, что простофили, которые хотят вкладываться в пирамиду, рано или поздно закончатся.
— Вы только посмотрите на нашего Алана Гринспена, — сказал я. Конор начал меня злить — потому что говорил разумные вещи и потому что Пэт и Дженни имели полное право полагать, что он ошибается. — Приятель, ты не переломился бы, если бы проявил больше позитива.
— В смысле? Еще больше заморочил им голову? С этим отлично справлялись другие — банки, застройщики, правительство: «Давай покупай, это лучшее вложение средств в твоей жизни…»
— Если бы кто-то из моих друзей пошел по этой опасной дорожке, я бы точно им что-нибудь сказал, — вставил Ричи, с хрустом смяв пакетик с сахаром и бросив его в корзину. — Может, их бы это и не остановило, но падение не стало бы для них таким шоком.
Оба смотрели на меня так, словно они заодно, словно я чужак. Ричи просто подталкивал Конора рассказать о том, как кризис повлиял на Пэта, но мне все равно было обидно.
— Давай не останавливайся, — сказал я. — Что было дальше?
Конор сжал зубы; воспоминания заводили его словно пружинный механизм.
— Дженни — она терпеть не может споры, — так вот Дженни говорит: «Ты бы видел, какой огромный сад за домом! Поставим там горку для детей, а летом будем устраивать барбекю. Ты сможешь остаться на ночь и не беспокоиться о том, не выпил ли пива больше, чем нужно». Только вдруг через дорогу раздается страшный грохот, словно целая кипа черепицы упала с лесов, что-то вроде того. Мы все аж подпрыгнули. Когда сердце немного успокоилось, я говорю: «Вы точно решили?» — и Пэт отвечает: «Ага. Надеюсь, что решили, — ведь залог нам не вернут».
Конор покачал головой:
— Он все хотел обратить в шутку. Я говорю: «К черту залог. Вы еще можете передумать». И Пэт… взорвался. Он орет: «Какого хрена! Не хочешь даже притвориться, что рад за нас?» Это совсем не похоже на Пэта — я же говорю, он никогда не выходил из себя. Тут я понял, что у него действительно были сомнения, причем большие. Я говорю: «Ты правда хочешь этот дом? Скажи мне».
Он отвечает: «Да, хочу. И всегда хотел, ты же это знаешь. Если тебе хочется всю жизнь снимать холостяцкую квартирку…» А я: «Нет, не какой-нибудь дом — этот дом. Ты его хочешь? Он тебе хоть немного нравится? Или ты покупаешь его потому, что так надо?»
Пэт отвечает: «Ну да, он не идеален, и я прекрасно это понимаю. А чего бы ты хотел, черт побери? У нас же дети. Когда у тебя семья, тебе нужен дом. Ты что, возражаешь?»
Конор провел ладонью по подбородку — так сильно, что осталась красная полоса.
— Мы орали друг на друга. Там, где мы выросли, полдюжины стариков уже высунулось бы посмотреть, что происходит. Тут ничто даже не шевельнулось. Я говорю: «Если не можешь купить то, что на самом деле хочешь, тогда продолжай снимать жилье». Пэт говорит: «Боженька милосердный! Конор, все ведь устроено не так! Нам нужно обзавестись недвижимостью!» Я: «Таким вот образом? Залезть в долговую яму ради дыры, которая, возможно, никогда не станет пригодной для жизни? А если ветер переменится и ты тут застрянешь?»
Дженни берет меня под локоть и говорит: «Конор, все хорошо — честное слово, хорошо. Я знаю, ты просто желаешь нам добра, но ты такой старомодный. Сейчас все так делают. Все».
Он сухо рассмеялся:
— Она так это сказала, словно изрекла какую-то мудрость. Словно это последний довод, и точка. Я не верил своим ушам.
— Она была права, — тихо заметил Ричи. — Сколько народу из нашего поколения поступило точно так же? Тысячи, брат. Тысячи и тысячи.
— И что? Какая разница, что делают все? Они же не майку покупали, а дом. Это не вложение средств — это дом. Если позволяешь другим решать за тебя в таких делах, если идешь вслед за толпой просто потому, что это модно, то кто ты? А если стая завтра изменит направление, ты что, выбросишь из головы все мысли и начнешь заново — просто потому, что тебе так сказали? Тогда кто ты? Никто. Ты — никто.
Ярость — твердая и холодная, словно камень. Я вспомнил кухню, разгромленную и окровавленную.
— И ты сказал об этом Дженни?
— Я ничего не мог сказать. Пэт… Наверное, он все прочитал по моему лицу и говорит: «Дружище, это правда. Спроси любого: девяносто девять процентов подтвердят, что мы поступаем правильно».
Снова этот скрежещущий смех.
— Я смотрел на них во все глаза, раскрыв рот. Я не мог… Пэт никогда таким не был Никогда. Даже в шестнадцать лет. Да, он мог выкурить косяк на вечеринке вместе со всеми, но он всегда знал, кто он. Пэт никогда не делал больших глупостей — не садился в машину, если водитель пьян, просто потому, что кто-то пытался на него надавить. И вот, пожалуйста, взрослый мужчина, мать-перемать, блеет мне, что «все так делают»!
— Так что ты сказал? — спросил я.
Конор покачал головой:
— А что там можно было сказать? Я все понял… Они… Я уже не знал, кто они такие. Это были не те люди, с которыми я хотел иметь дело. Но я все равно попытался, идиот. Я говорю: «Да что за херня с вами происходит?»
Пэт отвечает: «Мы выросли, вот что. Когда становишься взрослым, приходится играть по правилам».
Я говорю: «Нет, ни хрена подобного. Если ты взрослый, то думаешь своей головой. Ты что, спятил? Может, ты зомби? Кто ты?»
Мы чуть не подрались. Я чувствовал, что Пэт в любую секунду может меня ударить. Но тут Дженни снова хватает меня за локоть, разворачивает и орет: «Заткнись! Просто заткнись! Ты все испортишь. Я ненавижу весь этот негатив… Не хочу, чтобы дети это слышали, чтобы они им пропитались! Не хочу! Это мерзко. Если все начнут думать так же, как ты, страна полетит к чертям, и тогда у нас действительно будут проблемы. Тогда ты будешь счастлив?»
Конор снова провел рукой по губам, и я увидел, что он прикусил ладонь.
— Она плакала. Я начал что-то говорить, даже не знаю — что, но Дженни заткнула уши и быстро пошла прочь. Пэт посмотрел на меня так, словно я кусок дерьма, сказал: «Ну, спасибо. Это было круто», — и помчался за ней.
— А ты что сделал? — спросил я.
— Ушел. Побродил пару часов по этому вонючему городку — искал хоть что-нибудь, что заставит меня позвонить Пэту и сказать: «Извини, брат, я ошибся. Это райское местечко», — но везде было одно и то же. В конце концов я набрал номер одного приятеля и договорился, что он меня оттуда заберет. Они мне больше не звонили. Я им — тоже.
— Хм. — Я откинулся на спинку стула и в задумчивости постучал ручкой по зубам. — Да, я слышал, что друзья ссорились из-за разных вещей, но чтобы из-за цен на недвижимость? Серьезно?
— Я же оказался прав, так ведь?
— И ты был этому рад?
— Нет. Я был бы счастлив ошибиться.
— Потому что Пэт был тебе небезразличен, не говоря уже о Дженни. Ты беспокоился о Дженни.
— Обо всех четверых.
— И особенно о Дженни. Нет, погоди, я не договорил. Конор, я человек простой — спроси у моего напарника, он подтвердит: я всегда выбираю самое простое решение, и оно обычно оказывается правильным. Так что ты, конечно, мог поссориться со Спейнами из-за того, какой дом они выбрали, какой взяли кредит, из-за их мировоззрения и так далее — если я что-то забыл, ты мне потом напомнишь, — но, учитывая предысторию, более простая версия следующая: вы поссорились потому, что ты все еще любил Дженни Спейн.
— Об этом никто не вспоминал. Мы обсуждали это только один раз — после того как Фиона со мной порвала.
— Значит, ты по-прежнему ее любил.
— Я в жизни не встречал таких, как она, — тихо, запинаясь, ответил Конор после паузы.