Рассветная бухта

— Пижаму мы ему отдали. Список я составлю, когда у меня будет свободное время.
— Она хоть раз приходила в сознание?
— Нет. Я же говорю: велика вероятность того, что она вообще не придет в себя. После операции картина прояснится.
— Если она выживет, когда с ней можно будет поговорить?
Вздох.
— Об этом можно только гадать. Когда имеешь дело с травмами головы, ничего предсказать нельзя.
— Спасибо, доктор. Позвоните мне, если ситуация изменится?
— Сделаю все, что в моих силах. Прошу прощения, но я должен…
Он положил трубку. Я тут же звякнул администратору отдела Бернадетте, чтобы она побыстрее поручила кому-нибудь заняться финансами и телефонными разговорами Спейнов. Когда я закончил разговор, телефон загудел: три новых голосовых сообщения — кто-то не смог дозвониться из-за хреновой связи. О'Келли передал, что выбил для меня еще пару «летунов»; знакомый журналист умолял — на этот раз тщетно — дать ему информацию для материала; и, наконец, Джери. Дошли только обрывки текста: «…Мик, не могу… тошнит каждые пять минут… не могу выйти из дома, даже для… все нормально? Позвони, когда…»
— Черт, — вырвалось у меня. Дина работает в городе, в кулинарном магазинчике. Я попытался прикинуть, через сколько часов там окажусь и какова вероятность, что за это время никто рядом с ней не включит радио.
Ричи вопросительно наклонил голову.
— Ничего, — сказал я. Звонить Дине не было смысла: она ненавидит телефоны, — а больше и некому. Я вздохнул и задвинул эту проблему подальше. — Идем. Криминалисты нас заждались.
Ричи кивнул. Я убрал телефон, и мы пошли общаться с людьми в белом.
Старший инспектор сдержал слово: мне прислали Ларри Бойла, фотографа, чертежника и еще парочку людей. Бойл — пухлый круглолицый чудак: когда его видишь, создается впечатление, что дом у него доверху набит странными журналами, аккуратно разложенными в алфавитном порядке, — однако на месте преступления действует безупречно и, кроме того, наш лучший специалист по следам крови. А мне нужно и то и другое.
— Наконец-то, — сказал Бойл, уже одетый в белый комбинезон с капюшоном. Перчатки и бахилы он держал в руке. — Кто это у нас тут?
— Мой новый напарник Ричи Курран. Ричи, это Ларри Бойл из отдела криминалистики. Будь с ним ласков. Мы его любим.
— Хватит заигрывать, сначала посмотрим, нужен ли я тебе, — отмахнулся Ларри. — Что внутри?
— Отец и двое детей, все мертвы. Мать в больнице. Дети наверху — их, похоже, задушили. Взрослые были внизу — их, кажется, зарезали. Крови столько, что тебе на месяц хватит.
— Чудесно.
— И не жалуйся потом, что я ничего для тебя не делаю. Кроме всего прочего, я хочу узнать как можно больше о последовательности событий — на кого напали первым, где, сколько жертвы двигались, какой была борьба. Судя по всему, наверху крови нет — и это может быть важно. Проверишь?
— Без проблем. Другие пожелания будут?
— В доме творилось что-то очень странное — притом задолго до вчерашнего дня. В стенах полно дыр, и я понятия не имею, кто их пробил и зачем. Если найдешь хоть какие-нибудь зацепки — отпечатки пальцев или еще что, — мы будем очень благодарны. Кроме того, там куча аудионянь — если судить по зарядкам на туалетном столике, то по крайней мере две аудио и пять видео, а возможно, и больше. Зачем они нужны, неясно, и пока что мы нашли только три камеры — на лестничной площадке, на столе в гостиной и на полу в кухне. Я бы хотел, чтобы вы их сфотографировали. И еще надо найти оставшиеся две камеры, или сколько их там. То же с устройствами для просмотра — два заряжаются, два на кухонном полу, так что по крайней мере одного не хватает.
— М-м, — с наслаждением протянул Ларри. — Лю-бо-пыт-но. Слава богу, на свете есть ты, Снайпер. Еще одна смерть от передоза, и я бы сдох от скуки.
— Какая-то связь с наркотиками, возможно, тут имеется. Пока ничего определенного, но мне очень хотелось бы знать, есть ли в доме наркота — и была ли раньше.
— О Боже, только не это. Конечно, мы возьмем мазки всего, что может представлять интерес, но я буду счастлив, если результаты окажутся отрицательными.
 
— Ищите мобильники и любые финансовые документы. Кроме того, на кухне стоит компьютер, им тоже нужно заняться. И как следует осмотрите чердак, ладно? Мы туда не поднимались, но странности, которые творились в доме, как-то связаны с чердаком. Вы сами все поймете.
— Вот это совсем другое дело, — радостно сказал Ларри. — Обожаю странности. Ну, мы пойдем?
— Там, в полицейской машине, сестра пострадавшей. Мы собираемся с ней поболтать. Подождете минутку, пока мы ее уводим? Не хочу, чтобы она вас видела, — не дай бог, у нее крыша поедет.
— Да, женщины часто на меня так реагируют. Не вопрос — побудем здесь, пока не дашь сигнал. Удачи! — Он помахал нам бахилами.
Мы пошли к сестре.
— Он не будет так радоваться, когда зайдет в дом, — мрачно заметил Ричи.
— Да нет, сынок, будет. Еще как будет.
* * *
Я не жалею никого, с кем встречаюсь по работе. Жалость — это прекрасно, она позволяет почувствовать себя офигительно чудесным человеком, но тем, кого ты жалеешь, она ни черта не дает. Думая о страданиях жертв, ты размякаешь, теряешь концентрацию, слабеешь — и в одно прекрасное утро оказывается, что у тебя нет сил встать с кровати и идти на работу. Ничего хорошего в этом нет. Я трачу время и силы на то, чтобы добыть ответы; объятия и горячий шоколад не моя специальность.
Но если кого и стоит пожалеть, так это родственников жертв. Как я и говорил Ричи, девяноста девяти процентам жертв жаловаться не на что: они получили ровно то, что хотели, — а вот члены семьи примерно с такой же вероятностью оказались в подобном аду совершенно незаслуженно. Я не верю, что во всем виновата мамочка, если малыш Джимми стал торчком и наркодилером и по собственной тупости решил нагреть своего поставщика. Да, возможно, она не помогла ему реализоваться, но у меня тоже было тяжелое детство, и что — я получил две пули в затылок от разъяренного наркобарона? Нет, пару лет ходил к психологу, чтобы разобраться с этими проблемами, и в то же время жил обычной жизнью. Потому что я взрослый человек и решения принимаю сам. Если однажды утром мне кто-то прострелит башку, значит, я сам виноват, а зализывать раны придется моим родственникам, которые тут совсем ни при чем.
Общаясь с родными, я усиливаю контроль над собой. Ничто так не сбивает с верного курса, как сострадание.
Когда утром Фиона Рафферти вышла из дома, ее, наверное, можно было назвать симпатичной девушкой. Мне нравятся более высокие и ухоженные, но у нее стройные ноги, а на голове — копна блестящих волос, хотя Фиона и не позаботилась о том, чтобы выпрямить их и покрасить из мышино-бурого цвета в более шикарный. Однако теперь девушка выглядела ужасно: распухшее красное лицо покрыто соплями и полосами поплывшей косметики, заплаканные глаза стали маленькими, как у поросенка. Она утирала лицо рукавом красной куртки — что ж, по крайней мере вопить перестала.
Полицейский тоже был малость не в себе.
— Нам нужно поговорить с мисс Рафферти, — сказал я ему. — Может, вернетесь в участок и попросите прислать кого-нибудь, чтобы отвезти ее в больницу?
«Мундир» кивнул и попятился, облегченно вздохнув.
Ричи опустился на одно колено у машины.
— Мисс Рафферти? — негромко спросил он. Такому мягкому обращению мог бы позавидовать и семейный доктор. Возможно, Ричи даже переусердствовал с вежливостью, ибо угодил прямо в грязь. Теперь все будут считать, что он на ногах не держится, но сам он, похоже, не обратил на это внимания.
Фиона Рафферти медленно и неуверенно подняла голову. Казалось, она ничего не видела перед собой.
— Я вам очень сочувствую.
Секунду спустя ее подбородок чуть наклонился — она еле заметно кивнула.
— Принести вам что-нибудь? Воды?
— Мне нужно позвонить маме. Как я… О Боже, дети! Я не могу сказать ей…