Рассветная бухта

Я вздохнул:
— Пытаюсь понять, почему день плох и как его исправить. Фокусируюсь на позитиве.
— Точно. Но если в Брокен-Харборе было так замечательно, если у тебя столько прекрасных воспоминаний и все такое позитивное, то почему поездки туда рушат тебе мозг?
— Я так не говорил.
— Да и не требуется. Тебе не стоит заниматься этим делом.
Старый спор на хорошо знакомую тему и огонек в глазах Дины — все это показалось мне спасением.
— Дина, я расследую дело об убийстве, а раньше работал над десятками подобных ему. В нем нет ничего особенного — за исключением места.
— Место-место-место! Ты кто у нас — риелтор? Это место плохо на тебя действует. В прошлый раз я с одного взгляда поняла, что все неправильно, — у тебя был странный, горелый запах. Посмотри на себя в зеркало — ты выглядишь так, словно кто-то насрал тебе на макушку, а дерьмо поджег. С этим делом ты головой двинешься. Позвони завтра на работу и откажись от него.
В ту секунду я едва ее не послал, и меня самого поразило, как внезапно нахлынули эти жесткие слова. За всю свою жизнь я ни разу не говорил Дине ничего подобного.
— Дело я не отдам, — сказал я наконец, убедившись в том, что в голос не просочится и намека на гнев. — Не сомневаюсь, что вид у меня хреновый, но это потому, что я страшно устал. Если хочешь мне помочь, оставайся у Джери.
— Не могу. Я беспокоюсь за тебя. Когда ты там, то каждую секунду думаешь про то место. Я чувствую, что тебе от этого плохо. Вот почему я пришла.
Ирония была настолько мощная, что я чуть не завыл от смеха, однако Дина была настроена смертельно серьезно: выпрямившись и поджав под себя ноги, она твердо намеревалась отстаивать свою позицию.
— Я в порядке. Спасибо за заботу, но это ни к чему. Честно.
— Нет, к чему. Ты такой же псих, как и я, только лучше это скрываешь.
— Мне казалось, что я достаточно поработал над собой, и поэтому теперь уже не псих, но, быть может, ты права. В любом случае я вполне способен разобраться с этим делом.
— Нет. Ни в коем случае. Ты считаешь себя сильным и поэтому обожаешь, когда я съезжаю с катушек — ведь в этот момент ты чувствуешь себя Идеальным Мужчиной. Но все это ерунда. Думаю, в плохие дни тебе хочется, чтобы я появилась на пороге, ведь тогда тебе станет лучше.
Самое ужасное в разговорах с Диной то, что ее слова все равно жалят — даже когда она несет околесицу, даже когда ты знаешь, что с тобой говорит темный, покрытый язвами уголок ее сознания.
— Надеюсь, ты понимаешь, что это неправда. Я бы отрезал себе руку, если бы это тебе помогло.
Она откинулась назад и задумалась:
— Правда?
— Угу.
— О-о, — протянула Дина скорее с признательностью, нежели с иронией. Она распласталась на диване и закинула ноги на валик.
— Мне плохо, — сказала она. — После газет все снова звучит странно. Я спустила воду в туалете, и она шуршала словно попкорн.
— Неудивительно. Вот почему мы должны отправить тебя обратно к Джери. Если тебе хреново, нужно, чтобы кто-то был рядом.
— Я хочу, чтобы рядом был ты. Если со мной Джери, то я мечтаю разбить себе голову о кирпич. Еще один день вместе с ней, и я это сделаю.
Когда общаешься с Диной, на такую роскошь, как гиперболы, рассчитывать не приходится.
— Ну, значит, найди способ не обращать на нее внимания. Дыши глубоко. Читай. Я одолжу тебе айпод, и тогда ты сможешь полностью от нее изолироваться. Если мои предпочтения в музыке тебе не нравятся, загрузим другую.
— Мне нельзя носить наушники — иначе я не могу отличить, где музыка, а где голоса в моей голове.
Она принялась постукивать каблучком по стенке дивана, отбивая нескончаемый, раздражающий ритм, который вступал в полный диссонанс с текучей мелодией Дебюсси.
— Тогда я одолжу тебе хорошую книгу. Выбирай.
— Я не хочу хорошую книгу, не хочу комплект DVD, не хочу выпить чашечку чаю или почитать журнал про судоку. Мне нужен ты.
Я подумал о Ричи, который сидит за столом, грызет ноготь и проверяет орфографию в своей заявке, о Дженни на больничной койке, об отчаянии в ее голосе, о ее бесконечных кошмарах, о Пэте, выпотрошенном словно дикий зверь, о том, что он лежит в одном из ящиков Купера и ждет, что я избавлю его от клейма убийцы своих собственных детей, слишком маленьких, чтобы даже понять, что такое смерть. Во мне снова поднялась волна гнева.
 
— Знаю. Но другим я сейчас нужен больше.
— Ты хочешь сказать, что дело о Брокен-Харборе важнее твоей семьи. Вот что ты имеешь в виду. И ты даже не понимаешь, насколько это мерзко, да? Ни один нормальный парень так бы не сказал, никто бы не сказал, если бы только не был одержим какой-то адской дырой, которая накачивает в его мозг дерьмо. Ты, черт побери, прекрасно знаешь — если отправить меня к Джери, я сойду с ума от ее занудства и сбегу, а потом она будет психовать. Но тебе же до лампочки, да? Ты все равно меня туда ушлешь.
— Дина, у меня нет времени все это расхлебывать. У меня пятьдесят с небольшим часов на то, чтобы предъявить обвинение. Затем я сделаю все, что ты хочешь: на рассвете заберу тебя из дома Джери, пойду с тобой в любой музей, но до тех пор ты не центр моей вселенной.
Дина оперлась на локти и уставилась на меня — прежде она не слышала этих стальных нот в моем голосе, и теперь у нее было такое выражение лица, словно она получила пощечину. От этого шар у меня в груди раздулся еще больше, и на секунду я с ужасом поймал себя на том, что вот-вот расхохочусь.
— Скажи мне вот что… — Ее глаза сузились; она решила перейти к боевым действиям. — Ты когда-нибудь мечтал о моей смерти? Например, если мне становится плохо в неподходящий момент — вот как сейчас. Тебе не хочется, чтобы я сдохла? Ты не мечтаешь о том, чтобы однажды утром кто-нибудь позвонил тебе и сказал: «Мне так жаль, сэр, но вашу сестру только что расплющил поезд»?
— Разумеется, я не хочу твоей смерти. Я надеюсь, что ты позвонишь мне утром и скажешь: «Знаешь что, Майк? Ты был прав — Джери действительно не относится к числу пыток, запрещенных Женевской конвенцией. Каким-то образом мне удалось выжить…»
— Тогда почему ты ведешь тебя так? Нет, на самом деле, я уверена — ты не хочешь, чтобы меня сбил поезд. Тебе нужна аккуратная смерть, симпатичная такая, верно? На что ты надеешься? Что я повешусь или отравлюсь таблетками…
Смеяться мне уже расхотелось; рука стиснула бокал, и я испугался, что раздавлю его.
— Не будь дурой. Я веду себя так, потому что хочу, чтобы ты умела держать себя в руках — ровно настолько, чтобы провести с Джери всего два, мать их, дня. Неужели это так сложно?
— А почему я должна это делать? Это что, какой-то идиотский способ перевернуть страницу и жить дальше? Ты закроешь это дело и тем самым компенсируешь то, что стало с мамой? Если так, тогда я тебя ненавижу. Да я сейчас облюю весь твой диван…
— Дело никак не связано с ней. Большего идиотизма я в жизни не слышал. Если ты не в состоянии сказать что-нибудь разумное, тогда заткни пасть.
Я не выходил из себя с тех самых пор, как был подростком, и уж совершенно точно не злился на Дину, и ощущение от этого было почти такое же, как от гонки по шоссе после шести рюмок водки: смертельно опасное и восхитительное. Дина села, наклонилась через столик и ткнула пальцем в мою сторону.
— Видишь? Об этом я и говорю. Вот что с тобой делает это расследование. Ты никогда не злился на меня, а теперь посмотри, нет, ты только посмотри, в каком ты состоянии. Хочешь меня ударить, да? Давай скажи, как сильно ты хочешь…
Она была права — я действительно хотел дать ей пощечину. И понимал, что останусь с ней, даже если ударю ее, — и что она тоже это знала. Я очень осторожно поставил бокал на столик.
— Нет, я тебя не ударю.
— Валяй, не стесняйся. Какая разница? Если забросишь меня в адский дом Джери, я убегу, а значит, не смогу прийти к тебе, не смогу сдерживаться — и, в конце концов, брошусь в реку. Это чем лучше? — Она наполовину перелезла через столик, и ее лицо было уже в пределах досягаемости. — Но ты даже разочек мне не влепишь, ведь ты такой охренительно примерный: Боже упаси, чтобы ты хоть раз почувствовал себя злодеем. Вот позволить мне прыгнуть с моста — это нормально, это просто…