Рассветная бухта
— Черт побери, разумеется, у меня все черное и белое. Ты убиваешь своих родных, ты садишься в тюрьму. Где, по-твоему, тут оттенки серого?
— Дженни в аду. Каждую секунду до конца жизни она будет испытывать такую боль, о которой я и думать не хочу. Ты считаешь, что тюрьма накажет ее сильнее, чем она сама? Ни Дженни, ни мы не в силах исправить то, что она сделала, и вряд ли стоит сажать ее под замок. Чем тут поможет пожизненное заключение?
Я-то думал, что это особый дар Ричи: убеждать подозреваемых и свидетелей в том, что он — как бы абсурдно и фантастично это ни звучало — относится к ним как к живым людям. Как он дал понять Гоганам, что они для него не просто мерзкие сволочи, как он убедил Конора Бреннана, что тот не дикое животное, которое нужно убрать с улиц города, — все это произвело на меня огромное впечатление. Я должен был раскусить его в ту ночь, когда мы сидели в логове и разговаривали просто как два мужика. Я должен был сразу распознать опасность и понять, что его поведение вовсе не притворство.
— Так вот почему ты так накинулся на Пэта Спейна. А я-то думал, что все это во имя истины и справедливости. Вот дурак.
Ричи хватило воспитанности, чтобы покраснеть.
— Нет, не поэтому. Поначалу я действительно думал, что это сделал он: Конор меня не убеждает, и мне казалось, что других подозреваемых нет, а увидев эту штуку, подумал…
Он умолк на полуслове.
— Мысль о том, чтобы арестовать Дженни, оскорбила твою тонкую натуру, а вот засадить Конора в тюрьму пожизненно за преступления, которых он не совершал, — это, по-твоему, всего лишь плохая идея. Очень мило с твоей стороны. Поэтому ты решил свалить все на Пэта. Хорошо ты вчера разыграл сцену с Конором. Кстати, он ведь почти клюнул. Наверное, у тебя весь день пошел насмарку, когда он дал задний ход.
— Пэт же умер, ему все равно. Я помню, что ты говорил — все будут считать его убийцей. А как он писал на форуме, что просто хочет позаботиться о Дженни? Как думаешь, что бы он выбрал — взять вину на себя или упечь ее пожизненно? Он бы умолял нас назвать его убийцей. На коленях бы ползал.
— Так вот что ты делал с этой сукой Гоган, и с Дженни тоже. Весь этот бред про то, не стал ли Пэт чаще выходить из себя, не было ли у него нервного срыва, не боялись ли вы, что он причинит вам вред… ты хотел, чтобы Дженни бросила Пэта под танк. Только оказалось, что у убийцы больше представления о чести, чем у тебя.
Лицо Ричи вспыхнуло еще ярче, но он не ответил.
— Давай на секунду предположим, что все будет по-твоему, — сказал я. — Отправим эту штуку в измельчитель мусора, переложим вину на Пэта, закроем дело и позволим Дженни уйти из больницы. Как ты думаешь, что будет дальше? Что бы ни произошло той ночью, Дженни любила своих детей. И мужа тоже любила. Что она сделает, как только наберется сил?
Ричи положил отчеты на стол на безопасном расстоянии от пакета и подравнял стопку.
— Закончит начатое, — ответил он.
— Да. — Свет поджигал воздух, превращал комнату в белое марево, в головоломку из светящихся силуэтов. — Именно так она и сделает. И на этот раз не облажается. Если выпустить ее из больницы, через двое суток она умрет.
— Да. Скорее всего.
— И почему, черт побери, это тебя не волнует? — Ричи приподнял плечо, словно пожимая им. — Может, ты хочешь отомстить? Она заслужила смерть, но у нас никого не казнят, так что какого черта, пусть сделает это сама. Так ты думал?
Ричи посмотрел мне в глаза:
— Это лучшее, что может с ней случиться.
Я едва удержался, чтобы не схватить его за рубашку.
— Ты не имеешь права так говорить. Сколько Дженни еще жить — пятьдесят лет, шестьдесят? И по-твоему, ей лучше всего лечь в ванну и вскрыть себе вены?
— Да, может, шестьдесят лет. Половину из них в тюрьме.
— И это самое лучшее для нее место. Ей лечиться нужно. Ей нужна терапия, лекарства, не знаю еще что — в этом врачи разбираются. В тюрьме она все это получит. Она вернет долг обществу, ей вправят мозги, и, выйдя на свободу, она сможет как-то жить.
Ричи замотал головой:
— Нет, не сможет. Не сможет. Ты что, сдурел? Ничего ее не ждет. Она же убила своих детей — держала их до тех пор, пока они не перестали сопротивляться. Зарезала мужа и лежала рядом с ним, пока он истекал кровью. Ни один врач в мире этого не исправит. Ты видел, в каком она состоянии. Ее уже нет. Прояви милосердие, отпусти ее.
— А, ты хочешь поговорить о милосердии? Дженни Спейн не единственная героиня этой истории. Фиону Рафферти помнишь? А ее мать? Их пожалеть не хочешь? Подумай о том, что́ они уже потеряли, а потом посмотри на меня и скажи, что они заслужили потерять еще и Дженни.
— Они ничего из этого не заслужили. Думаешь, им станет легче, если они узнают, что она сделала? Они ее в любом случае потеряют — но так хотя бы все будет кончено.
— Нет. — Слова вытягивали из меня воздух, оставляя внутри пустоту. Мне показалось, что грудная клетка вот-вот обрушится. — Для них это никогда не кончится.
Это заставило Ричи заткнуться. Он сел напротив меня, продолжая равнять стопку отчетов. Потом снова заговорил:
— Я не знаю, что такое «ее долг обществу». Назови хоть одного человека, которому станет лучше, если Дженни просидит в тюрьме двадцать пять лет.
— Заткнись. У тебя нет права даже спрашивать об этом. Сроки назначает судья, а не мы. Вот для чего вся эта проклятая система: чтобы надменные гаденыши вроде тебя не играли в Бога, не раздавали смертные приговоры по своему усмотрению. Действуй по правилам, мать твою, сдавай все долбаные вещдоки, и пусть долбаная система работает как задумано. Не тебе решать, должна жить Дженни Спейн или нет.
— Дело не в этом. Заставить ее столько лет жить с такой болью… Это пытка. Так нельзя.
— Нет. Ты думаешь, что так нельзя. Кто знает, почему тебе так кажется? Потому, что ты прав, или потому, что это дело разбивает тебе сердце, или тебя просто мучает совесть, оттого что Дженни похожа на мисс Келли, твою первую учительницу? Вот для этого нам даны правила, Ричи — потому что в вопросах добра и зла нельзя полагаться на разум. Только не в таких делах. Если совершить ошибку, последствия будут настолько огромные, что о них и подумать страшно, не говоря уж о том, чтобы с ними жить. В соответствии с правилами мы должны посадить Дженни. Все остальное — бред.
Ричи качал головой:
— Это все равно неправильно. В этом случае я полагаюсь на свой разум.
Я не знал, смеяться мне или выть.
— Ах вот как? Ну и посмотри, к чему он тебя привел. Ричи, правило номер ноль, всем правилам правило: твой разум слаб и жалок, он ни на что не годен, он подведет тебя в самый неподходящий момент. По-твоему, разум моей сестры не сказал ей, что она поступает правильно, когда она шла за тобой? Думаешь, Дженни не считала, что поступает правильно в ту ночь? Если доверяешь своему разуму, непременно облажаешься, и притом по-крупному. Все правильные поступки я совершил, не доверяя своему разуму.
Ричи с усилием поднял голову, чтобы посмотреть на меня.
— Твоя сестра рассказала мне про вашу мать, — проговорил он.
Я едва не дал ему по морде, но увидел, как он готовится к этому, увидел вспышку страха или надежды. Когда я сумел наконец разжать кулаки и снова сделать вдох, молчание длилось уже слишком долго.
— Что именно она тебе сказала?
— Что твоя мама утонула в то лето, когда тебе было пятнадцать. Когда вы все жили в Брокен-Харборе.
— Она, случайно, не упоминала о том, какой была эта смерть?
Он уже на меня не смотрел.
— Да, сказала. Твоя мама сама вошла в воду — типа, специально.
Я подождал — но больше он ничего не говорил.
— И ты решил, что я всего в одном шаге от смирительной рубашки? Так?
— Я не…
— Нет, сынок, мне очень интересно. Давай выкладывай: к такому выводу привела тебя цепочка умозаключений? Ты решил, что мне нанесена такая страшная травма, что уже на расстоянии одной мили от Брокен-Харбора у меня начнется психоз? Ты решил, что безумие — это наследственное, и поэтому я в любой момент могу раздеться догола и полезть на крышу, крича что-то про людей-ящериц? Боялся, что я вышибу себе мозги прямо при тебе?