Мы больше нигде не дома
я очень сначала блажил.
Ну, как там папаня и мама?
Пора. Отделенный кричит.
Отрубленный голос имама
Из красного уха торчит…»
Лев Лосев «Валерик»
Сниться мне значит, что я в стрипклубе, хозяйка которого — моя знакомая. Какая-то Светлана. И там какой-то конкурс, что-то благотворительное, и я — член жури.
И еще какие-то писатели или художники. Это все в Питере. Какие-то Митьки.
Может Ира Дудина или Тихомиров. То есть, я там не одна. И типа, по делу.
Такая ситуация была однажды в Нью-Йорке. И поэтому залетела нынче в сон.
И ко мне подходит девушка-администратор и говорит:
— Вас тут просят в личный кабинет, человек поговорить с вами хочет.
И ведет меня куда-то за дверку. Я иду — толпы людей вокруг — знакомые есть, не страшно.
Там отдельный такой зальчик, столик, диванчик. На столике кальян. Бутылки. Фрукты какие-то.
Я еще однажды писала телегу про стриптизершу для «Питера на Невском» и была в таком отдельном кабинете….
Передо мной такое существо мужского пола. Ну такое… Валерик. Или Виталик. Иногда еще зовут Серега… но реже.
Такое круглое, налитое ранним жирком, существо. С круглым животом, круглой головой, стриженой в ёжик, круглой картофелинкой носа и такими узкими, заплывшими глазками, невидного цвета. Щеки тоже, понятно, круглые. Ну, такой паренек, который был когда-то вполне славного вида, но после этого столько бухал и закусывал, что уже и не паренек, а «бычок» называется. По типу — охранник. Или просто бандит из мелких. И он мне говорит, мрачно так:
— Садись.
Это уже странно. И я отвечаю:
— Вы меня наверное с кем-то спутали. Я тут — член жури…
Он отвечает:
— Член тут один, это — я. А ты, пизда, щас сядешь и будешь делать то, что я скажу.
И это — начало кошмара. Кошмар — это когда рушатся все правила. Когда четко установленная реальность начинает расползаться. Мне становиться дико страшно. И мысли мои крутятся дико быстро. Я понимаю, что он разговаривает со мной, как с девушкой, которую он позвал в кабинет, причем со знакомой. А это значит, что он не в своем уме. Что он на чем-то, от чего у него снесло крышу.
И что у меня огромный шанс выйти отсюда со сломанным носом, или с подбитым глазом. Вообщем, если чо — он мне запросто разобьет лицо. А я никогда в жизни от мужика по морде не получала. Возможно, потому что всегда верю в то, что это возможно, что если как следует постараться, то можно от любого огрести. А тут и стараться не надо. Любое неверное движение или слово, и мне прилетит.
Все эти мысли проскакивают мгновенно. Я сажусь.
Он говорит:
— Балахон этот сними.
Это лето, и на мне моя обычная летняя униформа — конкретный балахон, прямое платье без рукавов, до пят, из черного льна. И под ним есть еще черные трусы. Тож не стриптизного плана. Я снимаю балахон. Страх как-то заслоняет стыд, не за то, что я голая, а за то что мне 57 лет, и я с самого рождения не занимаюсь никаким спортом,
и у меня, как у эстето-фашиста, собственное голое тело не вызывает энтузиазма….
Как сказал один знаменитый поэт « тело у тебя… чистый кранах».
Но этот ничего не говорит. Он наливает мне чего-то в рюмку. Пей, говорит.
Я пью — это коньяк. Там еще сок стоит, и я его соком запиваю.
И тут он говорит:
— Ну давай, рассказывай.
— Что рассказывать?
— Как ты меня ждала.
И тут на меня накатывает вторая волна кошмара.
То есть чувак на чем-то. И ему кажется что я — его девушка, причем, судя по его тону, девушка, которая ждала его плохо. При этом я тут сижу уже в одних трусах и говорить что я пожилая писательница Беломлинская или Улицкая — это не просто бесполезно, а это прямой путь получить в глаз.
И я говорю, то, что сказала бы на месте девушки:
— Я тебя нормально ждала. А если какие-то сплетни, и ты веришь, значит я тебе вообще — никак.
— А этот?
— А что этот? Это клиент, блин. Как будто я тут для своего удовольствия работаю.
Я уже совершенно вжилась в образ этой неведомой девицы, и шпарю как по-писаному, памятуя, что нападение — лучшая защита. Ну действительно, странные предьявы к девушке, которую жизнь забросила в стриптизерши.
И происходит некая моя победа. То есть, тема ожидания — снята.
И я решительно перехожу в наступление:
— Я ждала и дальше ждать буду. А ты все ездишь…
— Я тоже езжу, потому что надо.
Он кажется уже и не агрессивным и страх как-то откатывает. Я мгновенно думаю, что надо его еще немного умиротворить,
Но сперва надо узнать, как его зовут.
Я говорю, с улыбкой:
— Меня Джульетта зовут. А ты Серега или Валерик?
— Ромео, бля.
Я сижу рядом с ним на диване. Я говорю:
— Валерик….
Кладу голову ему на колени…
И дальше кадр — так, хлоп!
И потом уже понятно — что первый козырь я из кармана вынула.
И уже его голова у меня на коленях. И он, типа, уже готов уснуть. И я его глажу по голове. А он говорит:
— Надо к маме съездить… завтра съездим…
И эта фраза — меня, девушку, радует, потому что из нее понятно, что я — типа, невеста.
И тут я вспоминаю, что у меня есть еще один козырь — я же сочинительница народных песен. А народные песни — они на то и народные, чтобы их отлично понимали вот такие,
на первый взгляд, непонятные мне существа.
Но самом деле — понятные, иначе бы не сочинялись такие песни. И я глажу его по этому ёжику и говорю:
— Поспи чуток. Спеть тебе?
— Спой…
Я пою свою старую песню, так и никогда недосочиненную.
И пытаюсь ее во сне досочинить… она называется «Бандитская жена».
Короткая, потому что я сочиняю песни только про себя, а с бандитом, даже и не с бандитом, а просто с фарцовщиком — довелось пожить очень недолго.
Но мелодия там очень красивая…
А дорога одна
У бандитской жены
И доходит она
До ближайшей сосны
До ближайшей сосны
До ближайшего пня
Молодой конвоир
Провожает меня
Он возводит курок
Видно тут мне и лечь
И стекает платок
С золотых моих плеч
Не стреляй конвоир
Не стреляй, погоди
Я любила его
Сердце ноет в груди
Но возводит курок
Конвоир молодой
И запел королек
Над бандитской женой…
Он уже засыпает и сквозь сон говорит
— Хорошая… спой еще…
И еще он говорит:
— Какой же я Валерик… я Виталик…
Я снова глажу его по голове и говорю:
— Спи, Виталик…
И пою бесконечную «На улице дождик»
И к последнему куплету:
Во чужой да деревне, мужики все злые
Мужики все злые, аки псы цепные…
Мужики все злые, меж собой дерутся…
Меж собой дерутся, топорами бьются…
А по будням там дождь, дождь
А по будням там дождь, дождь
А по будням там дождь, дождь
И про праздникам… дождь…
Он уже начинает похрапывать
И тут мой инстинкт самосохранения срабатывает мгновенно: Я осторожно перекладываю его голову на подушку, я напряженно жду несколько секунд, и потом — выскакиваю наружу.
Там полумрак, как положено в стрипклубе, и я мгновенно, перебегаю через зал в гримерку. Я знаю, где гримерка. И там я хватаю со стенки чей-то халат, Закутываюсь, падаю на стул. И меня как-то колотит. Сердце колотится так, что щас выскочит.
Там пара девушек. Спрашивают, что случилось.
Я говорю:
— Свету позовите. Пожалуйста. И кого-то из охраны.
И опять кадр — хлоп!
Весь мой рассказ схлопнулся. Я, наверное, им не все рассказала. Но основное им понятно.
Я сижу уже опять на диванчике. Там диванчик, в гримерке.
Меня окружают девушки. И Светлана- хозяйка. Она красивая девушка лет сорока. Как положено, крашенная блондинка. И охранник — такой дядька лет 50-и. Такой — не «бычок». Наоборот, такой дядька, каких я замечаю, с хорошим таким киношным лицом.