Рысюхин, надо выпить! (СИ)

— Зачем? Ушки надо, наоборот, натопырить — это же будет Мудрость! А вот фантазию нездоровую — приглушить.
Народ захихикал, вспоминая, что именно и у кого больше.
— Так вот. Слушайте и запоминайте. Так сказать, мотайте на ус. У кого усов нет — мотайте на уши, когда вырастут усы — перемотаете!
— Что значит, «когда вырастут»⁈ Тут дамы!
— Да ладно! У персидского шаха в гареме густота усов у жён — один из признаков красоты, между прочим[1].
Переждав неорганизованные выкрики от «фуууу!» до «врёшь ты всё», поднял свободную от букета руку:
— Внемлите же! Итак: «Чем шире наши морды — тем теснее наши ряды!». А потому, для недопущения уменьшения нашей сплочённости — бегом в столовку!
После чего благополучно смылся, подхватив свои вещи, а среди вопросов и пожеланий, летевших в спину, не было ни слова про цветы.
Затем отвёз на вокзал дорожную сумку с тем, что может понадобиться в пути и сдал её в камеру хранения. Морозец на улице был бодрящий, градусов десять, я же вместо тёплого костюма надел парадный, который летом казался невыносимо жарким, а сейчас — очень уж тонким. Конечно, маги менее чувствительны к изменениям погоды, но у меня ещё даже единички в уровне нет, хоть она и близка, да и стихия — не из тех, обладатели которых славятся особой морозоустойчивостью.
С Машей мы встретились в «нашей» кафешке. Специально так договорился, чтобы отогреться после всех утренних поездок. Она придирчиво осмотрела меня, даже обнюхала, сказав при этом:
— Аромат одеколона, конечно, грубоватый, но — сойдёт.
Покачала пальчиком медаль, бросив при этом: «Ух, ты!» — тем и ограничилась. Букет для мамы одобрила. Даже похвалила — и идею, и исполнение. Живые цветы в конце декабря, да ещё и не совсем обычные — это и красиво, и стильно, да. Спасибо деду за совет. Начала было инструктировать насчёт того, о чём с мамой говорить можно, о чём нужно, а о чём — вообще нельзя, потом то же самое — про папу. Там, если верить её словам, лучше всего было вообще молчать, но так, чтобы молчание не было «вызывающим» или «игнорирующим». То есть, лучший вариант — превратиться в бронзовый памятник какому-нибудь древнему герою. Причём в такой позе, которая позволила бы использовать меня в качестве вешалки.
Когда Маша пошла на третий круг инструкций — явно тоже нервничает — прервал её взаимоприятным способом. Она в начале пыталась возмутиться, но потом расслабилась и обмякла. Тут и официантка с заказом подоспела. Она, похоже, слышала Муркины инструкции и поняла, что у нас сегодня намечается, поэтому на некоторое нарушение приличий с нашей стороны не обратила внимания, только подмигнула моей подруге. Она думала, что незаметно — но отражение в поверхности подноса её выдало.
Затем пошли к Машиному дому. Пролётку брать не хотели — похоже, оба оттягивали неизбежное, но побоялись, что букет замёрзнет, я в ним и так сегодня мотаюсь уже который час. Хорошо, что изнаночные цветы более живучие, да и упаковка пусть и очень слабо, но зачарована на сохранность содержимого, руны заклинания и слабенького накопителя вписаны в узор на бумаге. В общем, букету ближайшие часа два ничего не грозило, а вот мне мёрзнуть уже немного надоело, и забота о цветах стала хорошим поводом для того, чтобы этого не делать.
Во дворе Маша, которая опять стала переживать и дёргаться, внезапно остановила меня.
— Так, постой здесь, я сейчас гляну, всё ли дома в порядке и в каком настроении пришёл папа со службы, потом тебя позову!
Странная логика, конечно — но что взять с нервничающей девушки? Не успел я озябнуть, как услышал за спиной шаги, а обернувшись — увидел знакомого мне человека.
— Василий Васильевич⁈ Добрый день!
— Юра⁈ Добрый, конечно, но что вы тут, извините, делаете?
— К подружке, точнее — к будущей, надеюсь, невесте в гости пришёл. Вот, стою пока…
— С духом собираетесь? Что ж, дело понятное. Интересно, к кому же именно? Я тут всех знаю…
— А вы?
— А я живу здесь. Жена вчера сказала, что у нас сегодня какие-то гости будут важные, кто именно — не призналась. Вот, я и отпросился пораньше — благо, и переработок, и заслуг в последнее время хватает — в том числе и благодаря вам.
 
— Мне⁈
— Ну, а кто мне про Нутричиевского рассказал и расписал?
Не успел я ответить, как хлопнула дверь подъезда. Мы синхронно повернулись на звук и увидели Машу. Она прикрыла рукой глаза от солнца, которое заставляло блестеть снежные сугробы, и ещё не видя меня, начала говорить:
— Юра, там пока… Ой. Папа? Вы что, уже знакомы?
Так. Я медленно повернул голову к Мурлыкину, тот отзеркалил моё действие и слегка хрипловатым, при этом подчёркнуто спокойным голосом сказал:
— Так. Мне надо выпить.
— У меня с собой есть. — Не нашёл ничего лучшего для ответа я. Таким же деревянным голосом.
[1] Исторический факт. Кто не верит — смотрите серию фотографий, сделанных в 1870-х годах фотографом Севрюгиным в гареме Ад-Дин Шаха Каджара.
  
Глава 2
 
Под растерянным взглядом Маши, которая переводила глаза — как никогда большие и выразительные — в Мурлыкина на меня и обратно мы поднялись на бельэтаж. Дед ляпнул было мысленно, что это «второй, а никакой не бель», но мне лень было объяснять. Однако, расположение квартирки — вполне себе «статусное», как тот же дед выражается.
Машина мама встречала нас в коридоре, но увидев меня, идущего бок о бок со своим мужем, тогда как дочка болталась где-то сзади со странным выражением лица — растерялась. Войдя домой, Василий Васильевич бросил мне:
— Бери, что у тебя там с собой — и пошли за мной в кабинет.
Растерянность дам возросла ещё больше.
— Сейчас, минутку.
Я протянул букет будущей тёще:
— Это вам. Они, конечно, далеко не столь прекрасны, как вы, но вполне способны оттенить вашу красоту.
Потом достал из-под полы пальто пластинку — ну, не лезла она в саквояж, не лезла!
— Это — тоже вам.
После чего сбросил пальто на руки столь же растерянной, как и хозяйка дома, горничной и, подхватив саквояж, вздохнул, поворачиваясь к Мурлыкину.
— Обувь куда?
Тот махнул рукой:
— Пойдём.
Оставив за спиной трёх растерянных женщин, мы вошли в кабинет хозяина дома. Мурлыкин прямым курсом двинулся к шкафу и не оборачиваясь спросил:
— Что там у тебя?
— «Ржаная», «Клюква» и «Брусника».
— Давай «беленькую». — Он поставил на затянутый тёмно-синим сукном стол две серебряные рюмки. — Наливай.
Я раскрыл саквояж, вынул лежавший сверху револьвер — у Мурлыкина при этом поднялась одна бровь — и бутылку водки. Открыл, налил по поясок. Получилось, по данным включившейся способности, по семьдесят грамм, чуть больше получарки. Жандарм поднял рюмку, дождался, пока я сделаю то же, и молча, без тоста и не чокаясь, махнул её одним глотком. Мне налитое тоже прошло, как вода. Занюхивая рукавом как какой-нибудь дворник, Василий Васильевич жестом попросил повторить. Почему бы и нет — налил по второй. Мурлыкин взял рюмку, но пить не стал. Глядя на меня поверх посуды он негромко и задумчиво произнёс:
— Теоретически я знал, что рано или поздно Мария приведёт кого-то парня знакомиться с нами, а потом и замуж выйдет. Но это было где-то там, в будущем. Когда сыновей друзей и знакомых называли «женихами» — это воспринималось как элемент игры. И когда это вдруг из игры стало реальностью…
Он прервался и, приподняв рюмку то ли салютуя мне, то ли выполняя какой-то ритуальный жест, выпил и её. Я последовал его примеру — что-то меня от его откровенно-задумчивого тона стало потряхивать. Третью он пока не просил наливать — и хорошо, не будем частить. В кабинете повисла тишина, за дверью — тоже. Или это звукоизоляция такая хорошая?
Мурлыкин вздохнул и, указав пальцем на рюмки, продолжил:
— Вот стою — а, собственно, что это мы стоим? Присаживайся! — он махнул рукой в сторону приставленного к столу сбоку стула, сам сел в хозяйское кресло. — Так вот, думаю, и не могу понять — было бы проще, если бы Маша привела кого-то совсем незнакомого, или наоборот? Просто вот с твоей стороны я такого точно не ожидал! По всем данным психологов, ты должен был гулеванить лет до двадцати пяти — двадцати семи как минимум, даже не помышляя о женитьбе. Уволить дармоедов! — собеседник схватил рюмку, но пить не стал. — Вот как так⁈