Изгнанник на цепи (СИ)

Взрыва я практически не слышал, но знание, что у меня за спиной немного вздрогнула гора, закрывшая рукотворную дырку в своих недрах, грело меня долгие полчаса полета до рыбацкой деревни. Стыд за подрыв одной из главных железнодорожных магистралей страны? Никакого. Я чужак. Приглашенный чужак. Только вместо того, чтобы спокойно заниматься архиважным делом, ради которого меня позвали, я отбиваюсь от придурков, живу под прессингом и трачу свое время на решение проблем, которых вообще не должно было возникнуть. Впереди у меня… неизвестность, весьма щедро обещающая прекрасное завершение жизни одного молодого англичанина пулей в лоб или техникой, которая меня зажарит, заморозит или рассечет.
Уходить без «хлопка дверью»… непристойно. Я не настолько англичанин. Ответственность? Именно ответственность является базисом нашего мира. Дворянин отвечает за своих людей, его люди отвечают за него. Он теряет лицо, если рабочие его предприятий плохо выглядят по сравнению с людьми других лордов, его подчиненные имеют полное право гордиться заслугами своего господина. Но… если ты на всю страну объявил во всеуслышанье, что принимаешь кого-то в гости, а потом молча игнорируешь проблемы того самого гостя, которому обязался покровительствовать и защищать… то последний имеет право возмутиться так, как сочтет нужным.
Составы встанут, поставки будут сорваны, обмен товарами усохнет… но ненадолго. Грузооборот компенсируют морскими перевозками, а вот восстановление туннеля встанет правительству в копеечку. Злую, ужасно неудобную, категорически затратную.
То, что надо.
Заглушив ЭДАС дирижаблика в паре километров от деревушки, я с помощью близняшек спустил Момо на землю, устроив девушку на разложенных чехлах из-под какого-то оборудования. Посмотрел на нее, лежащую с тем же видом, с каким я впервые увидел это невзрачное тельце в больнице. Подумал.
…и вытащил из-за пояса одну из небольших склянок походной алхимии, закупленной мной еще в «Пещере Дракона». Безумно дорогой эликсир тягучей струйкой исчез в бесцветных потрескавшихся губах Момо. Полсотни миллилитров жидкого реанимационно-сохраняющего коктейля, способного спасти жизнь даже после получения смертельной раны куда угодно, кроме мозга. Секрет был тот же, что и в снадобье, с помощью которого мы отрастили руку Уокеру — ослабленный вирус ликантропии, но в более мощной и быстродействующей вариации.
В обоих случаях прием таких препаратов оканчивался долгим наблюдением у кого-нибудь из рода Мура, но простолюдину, рискующему остаться без руки, или умирающей девочке-убийце очень сложного происхождения терять было уже нечего.
А вот мне, оказавшемуся слишком близко к потомку некоматы, было что.
Зубы Момо лязгнули в миллиметре от моих пальцев, заставляя меня резко отпрыгнуть с удивленной руганью. Девочка, которая должна была скромно лежать на подстилке в ожидании, когда я поднесу к ее носу чашку с бульоном, вместо этого начала стараться добыть питательную жидкость буквально из меня!
— Эдна! Камилла! — благим матом взвыл я, подсовывая под нос озверевшей телохранительнице свой прошитый сталью рукав плаща. Гэндзи вцепилась зубами в ткань, утробно ворча и двигая нижней челюстью как бульдог. Плащ тут же протестующе заскрипел.
— Да, хозяин? — две головки высунулись с борта дирижабля, с любопытством рассматривая меня, размахивающего только что умиравшей японкой.
— Еды! Сюда! Срочно! Любой! — каждое слово я подтверждал экспрессивным взмахом заправского дирижера.
Пилот Распутина держал на борту небольшой сухпаек, состоявший из пары сухих лепешек и нескольких сушеных рыб. Их мне и пришлось раскидывать кусками, уворачиваясь от охотящейся на меня Момо, пока Арк самым срочным образом не занимался тем же самым, но на местных птиц. Нескольких убитых вороном пичужек Момо слопала вместе с перьями, потом еще одну, довольно крупную тушку, уже трепала на части, перемазавшись в крови как последний маньяк. На последнюю птицу из ранее обитавших поблизости телохранительница лишь жадно посмотрела… и потеряла сознание.
 
Хорошо, теперь дотерпит до деревни.
Того, что Момо придёт в себя, пересилив действие эликсира, я не ожидал совершенно.
— Не убивай её. Пожалуйста, — слова лежащей у меня на руках девочки были еле слышны.
— Ты залезла на борт, чтобы попросить за нее? — осведомился я, тут же получая слабый кивок в ответ. Вопрос напросился сам по себе, — Почему?
— У нее не было выбора. Приказы императорского рода… абсолютны.
— А у тебя разве не так?
— Такие… как я… одноразовые. Но приказ отдает только… император, — выдавила из себя Момо, повернула ко мне голову и вновь с усилием вытолкнула из себя, — Не убивай. Пожалуйста. Шино… хорошая. Она просто… не могла…
— Хорошо. Если случайно не попадет под горячую руку или шальную пулю — я её не убью, — сквозь зубы пообещал я.
Честь. Достоинство. Долг. Верность семье и традициям. Всеми этими понятиями можно крутить как собака хвостом. Интерпретировать так, как посчитаешь нужным. Главное — гладкое и убедительное оправдание, а всё остальное может катиться к чертям. Мне, как бывшему члену семьи, оперирующей на договорах и честном слове, это было знакомо как никому другому.
Деревушка была небольшой и, как подавляющее большинство из подобных селений — вся засажена зеленью. За деревьями, кустами, цветами и овощными грядками тут ухаживали куда как серьезнее, чем за жилыми помещениями. Дома также не торчали голыми, на всех был пущен плющ по стенам, а на любой мало-мальски подходящей поверхности был уложен дерн. Человеческие жизни и души буквально растворялись в этом царстве жизни перед алчущим взором телокрадов.
Местные жители оказались народом любопытным, но робким. Из-под каждого куста на меня молча таращились ребятишки, женщины собирались в общающиеся шепотом стайки, а мужчины хмурились, делая суровые выражения лиц. В принципе, можно было их понять — по их тесному замкнутому мирку идёт разряженный и вооруженный подросток. То, что у него на руках больная девушка, мало кого трогает, а вот то, что пацан молод и может устроить побоище просто от избытка дури и спеси — так дело совершенно другое.
Сдав Момо на руки чинящему у дома сети рыбаку, вокруг которого бегал почти десяток ребятишек, я щедро заплатил ему за уход, постой, обильное питание и доставку девушки через неделю в хабитат. Увидев подозрительно заблестевшие глаза осчастливленного семьянина, я, недолго думая, показал ему револьвер, намекнув, чтобы он не посылал по моим следам кого-нибудь, если не хочет, чтобы в его доме звучал плач и похоронные молитвы. Мужик, судя по посеревшему лицу, проникся до мозга костей, клятвенно уверив меня, что сделает все как надо.
Оказалось, что смелые живут не в деревне, а рядом с ней, в хорошо скрытых землянках. Вернувшись к дирижаблю, я обнаружил под ним почти два десятка недоуменно чешущих в затылках японцев неясного трудоустройства, рассматривающих висящее в недоступной близости судно, с борта которого пропал ранее свисавший вниз канат. Стоящие люди, явно материально заинтересованные в экспроприации такого красивого красного дирижабля, были вооружены железными крючковатыми баграми, грубыми ножами, а также я увидел несколько луков… перед тем, как открыть огонь.
Оба «раганта» в моих руках сухо закашляли, выплевывая злые и горячие комки свинца, тут же скрывающиеся в телах подозрительных субъектов. Отстрелявшись с максимальной скоростью, я тут же перешел на «пугеры», широко шагая назад про проторенному пути и стараясь удержать дистанцию между собой и орущими людьми, бросившимися меня убивать. Глупость моего поступка, выраженная в нападении на два десятка человек, многократно компенсировалась атакой засевших на дирижабле горничных, явно ожидавших от меня подобного поведения. Две юркие тени спрыгнули вниз, каркнул чей-то фамильяр, а мир для оставшихся на ногах японцев бандитского вида окрасился красным… в последний раз.
 
Стоя посреди трупов с сигаретой в зубах, я набивал патронами револьверы и… внезапно понял, что вот именно это ждет меня дальше. Буквально при следующей посадке дирижабля я сойду с него, подниму оружие и буду стрелять в людей, совершенно не понимающих, кто и за что в них стреляет. Просто потому, что один из начальников этих самых ни в чем не повинных людей, обладал слишком большой властью, чтобы научиться сдерживаться, но слишком малой, чтобы знать, с кем он связался.