Реальность сердца (СИ)
— Скидывайте камизолу и ложитесь греться.
— Куда?
— На шкаф, вероятно? — Реми разлегся на кровати, потянулся и кивнул на плед, брошенный на спинку кресла. — Сделайте одолжение, сокровище, помогите мне укрыться. Холодно… Саннио хмыкнул, потом стащил промокшую насквозь шелковую тряпку и с удовольствием разделил с герцогом плед, хоть и единственный, но оказавшийся достаточно широким и длинным. Под ним можно было бы уместить и пятерых — как и на кровати; это радовало: в предложении Реми было нечто смущающее. Одно дело — валяться так с Сореном или Андреасом, и совсем другое — с герцогом Алларэ, который в свое время от души потрудился, чтобы заставить Саннио держаться от себя на расстоянии чуть длиннее вытянутой руки.
— Я вас забросил в последнее время, — сказал Реми. — Мы больше ссорились, чем разговаривали по душам. Что у вас нынче на уме, прекрасное дитя?
— Ничего хорошего, — неожиданно для себя признался Саннио. — У меня там целый ворох разных вещей, и одна другой паршивее. Но я никому этим не досаждаю, как вы учили.
— Надо же, целый ворох! Кто бы мог подумать! Дядя пропал, двое воспитанников тоже пропали, все четыре посланных на восток отряда не вернулись и не сообщили о себе… что еще?
— Вы хорошо осведомлены, — изумился молодой человек.
— Руи еще когда просил приглядывать за вами, вот я и стараюсь по мере сил. Есть что-то еще?
— Нет, пожалуй.
— Кошмары вас больше не мучают?
— Нет, благодарю. Святая реликвия защищает.
— Вот и славно. Слушайте, Сандре, мне казалось, что Руи вас учил разным гаданиям…
— Так и есть.
— Почему же вы ничем не пользуетесь? Он говорил, что вы одарены никак не меньше его и очень прилежны.
— Неужели? — изумленный Саннио повернулся на бок и уставился на герцога Алларэ. Похоже, тот не издевался и не обманывал. — Мне он говорил другое.
— Верю, верю. Тем не менее… Я вдруг подумал: у меня в ближайших соратниках — полностью обученный предсказатель, и что? И где польза? В вас даже его высокопреосвященство верит, а вы в себя?
— Простите…
— Полно вам извиняться! — Реми раскинул руки, скользнув рукавом мимо затылка Саннио. — Просто на свои вопросы вы могли бы таким образом себе ответить. Да и у меня пара-тройка найдется… Молодой человек опер голову о ладонь, а свободной рукой натянул мягкий пропахший корицей плед до самой шеи. Он бессовестно пользовался тем, что его и Реми разделяло не больше локтя, чтобы разглядывать алларского герцога. Шутит? Забавляется? Да нет, непохоже. Нечеловечески, скульптурно правильное — но в то же время живое и подвижное, — лицо выражало вполне искренний интерес.
Удивительно, но штрихи усталости — и темные тени под глазами, и резкие складки у губ, — не лишали герцога Алларэ той блестящей красоты, которой он прославился на всю страну. Просто золотая маска, словно под резцом лучшего мастера, обретала неповторимые черты; второй такой быть не могло.
— О чем вы думаете с таким видом, сокровище?
— Наверное, хорошо быть таким красивым… — Саннио прикусил язык и покраснел, но Реми не стал смеяться.
— Удобно, — поправил он. — Люди охотнее пойдут за рослым красавцем, чем за плюгавым уродом. Равнять красоту и ум, красоту и благородство — глупо, но так повелось со времен рыцарей… Это весьма печально, на самом-то деле. Судить нужно не по походке, а по следам.
— Хорошо вам так говорить! — язык все-таки стоило прижать зубами… Реми расхохотался в полный голос, жмурясь и сверкая зубами. Отсмеявшись, он смерил собеседника взглядом и вновь посмеялся.
— Подождите пару лет, Сандре, и вам расхочется прятаться от зеркал. Вы еще не видите себя, и уж тем более — не любите. В ваши восемнадцать я тоже ужа-асно страдал по поводу своей несуразности…
— Вы?!
— Я. Не верите — спросите Руи, когда он вернется. Его это, помнится, искренне забавляло, а меня раздражало, что он не понимает всей глубины моей скорби. Все мальчишки одинаковы. Мне еще тогда категорически отказала одна дама… отказала — это мягко сказано. Я залез к ней на балкон, точнее, почти уже залез, и вот тут-то она меня треснула по пальцам каким-то вазоном с цветами. Оставалось только падать вниз, между прочим — на брусчатку. Дама оказалась горласта и языката, так что половина Убли услышала такую отповедь! Помимо прочего я оказался наглым уродом, это было обиднее всего остального. Я оч-чень переживал! А ваш дядя счел это невероятно смешным… — Реми мечтательно прикрыл глаза. — Хорошее было время. Покойный король только год как сел на трон, у него только что родился наследник, и ничто не заставляло предполагать, что и он скатится в безумие как отец и брат…
Саннио попытался представить себе молодых короля Ивеллиона, Реми, дядю — но у него ничего не вышло. Тогда ему было три года, и он играл во дворе монастыря святой Кариссы с другими сиротами-подкидышами. Когда герцог Алларэ забирался на балконы к несговорчивым дамам, пределом мечтаний малыша, едва научившегося выговаривать свои имя и фамилию было выбраться за ворота или залезть на морковную грядку к монахиням.
— Теперь мы с этим наследником едва не воюем, — хмыкнул молодой человек и потянулся, чтобы поставить пустой кубок на пол. — А король…
— М-да, молчание тут лучше слов, — кивнул Реми. — Девятый час… как бежит время. Скоро вернется архиепископ, и мы опять узнаем много нового о своей глупости, недальновидности и отсутствии чувства долга.
— Он всегда был таким?
— Нет, двадцать с лишним лет в ордене заметно улучшили манеры дядюшки Жерара. Кстати, они с вашим отцом очень дружили, так что можете рассчитывать на благосклонность его высокопреосвященства. То есть, на утроенные нотации, выговоры и придирки.
— Я думал, в Блюдущие вступают лет в тринадцать, — удивился Саннио.
— Нет, тогда он прошел испытания, как и все мальчики Собраны, но отказался. Кстати, Сандре, а как вы улизнули от братьев-испытателей? В вас они должны были вцепиться клещами — одаренный сирота…
— Я тогда болел горячкой. Думали, что я вот-вот помру, какие там испытания…
— Нам всем повезло, а Руи — особенно, — вполне серьезно сказал Реми. — Род Гоэллонов не прерывался со времен первого короля, а тут только ваше чудесное явление спасло династию.
— Дядя мог бы жениться…
— Мог бы, мог бы. И я мог бы — вот толку с того… Впрочем, тут мы вторгаемся в область, обсуждать которую нам не подобает. К тому же к нам поднимается Сорен, и я думаю, что с новостями.
Не только с новостями, но и с глубоким возмущением на лице, обнаружил Саннио, увидев в проеме приятеля. Сорен крайне болезненно реагировал на любые, и подлинные, и мнимые посягательства на его положение самого близкого к герцогу Алларэ человека. Андреаса он еще готов был терпеть, как безусловно полезного, а вот остальным предназначались гневные взгляды и презрительно задранный нос. Алессандр весьма старательно проигнорировал все это выразительное негодование; Сорен хороший друг, но никто не безупречен, у всех своя дурь. У этого — такая. Однако ж, взглядом еще никто никого не убил, а до поступков в духе Рене бруленец никогда не опускался. Но — определенно, эти двое были Сотворившими предназначены друг другу в наказание, назидание и живой пример… который ни Рене Алларэ, ни Сорен Кесслер воспринимать не желали. «Ну и к селедкам ваши возвышенные страдания!» — подумал Саннио, попутно отметив, что любимое ругательство алларцев прицепилось к нему намертво. Селедки, наверное, тоже ужасно страдали: к ним поминутно кого-нибудь или что-нибудь отправляли, и ладно бы нечто ценное, так нет — лишь то, что ни одному доброму человеку не нужно. Минутным молчанием выразив свое отношение к увиденному — Реми только улыбался, любуясь картиной, — Кесслер соизволил открыть рот и сообщить, что архиепископ Жерар вернулся, намеревается провести ночь в доме родича, велел подать ему вина, выговорил за то, что его челядь разместили вместе с прислугой…
— Это он вам все выговорил? — герцог Алларэ искренне развеселился. — А вы что же?