Реальность сердца (СИ)
Но когда детище, которое я освобожу, скользнет в небо, я надеюсь увидеть, что там, за его горизонтом… Ради этого стоит терпеть неловкие инструменты, и давить в себе минутное отчаяние, вновь и вновь пытаться достучаться до слишком быстрых или слишком нерешительных, помогать верным и препятствовать злокозненным. И я возвращаюсь к своему узору, терпеливо распарывая стежок, что вышел кривым, чтобы повторить движение иглы. Вновь и вновь, пока все нити не переплетутся верно.
— Заходите, не бойтесь. «Я не боюсь, — едва не сказал Саннио. — Мне неприятно, а это, как говорит Реми, вовсе не одно и то же…». После вчерашнего разговора у Алларэ с любимым дядюшкой пересекаться хотелось пореже и ненадолго, а тот, словно назло, вел себя любезно, внимательно и даже ласково. Вот только ласка, ради которой Саннио раньше пробежался бы босиком по углям, теперь казалась неуместной и ненужной.
Вчера Альдинг Литто завел его в кабинет под руку, едва ли не силком; нажав на плечо, заставил опуститься в кресло. Встал рядом, словно безмолвный страж. Отсутствие младшего Гоэллона не осталось незамеченным. Резкий, словно пощечина, взгляд дяди, удивление Реми, тревога Фиора… никто не сказал ни слова, но напряжения в кабинете хватало, чтобы понять: улизнуть тайком не удалось. Теперь господин герцог Гоэллон устроит племяннику веселую жизнь, можно и гаданьем не заниматься… По правде говоря, вернулся Саннио только из-за просьбы Альдинга: северянин сумел его напугать. Только ради него и сел, приготовившись слушать объяснения герцога Гоэллона, которых жаждали все остальные. Сам наследник ничего не хотел. Только не огорчать лишний раз барона Литто — слово «умоляю!» резануло по ушам и заставило верить в то, что все серьезно. Ничего значительного, такого, что заставило бы согласиться, Саннио не услышал. Герцог Гоэллон говорил о том, что доставка любого груза из сопряженного мира связана с большими трудностями, что нельзя надеяться на этот груз, а уж равномерно и справедливо распределить его по всему обитаемому миру не получится и чудом. Значит, будут потери. Огромные, неисчислимые. Нет такой цели, ради которой стоило бы обрекать на смерть сотни тысяч людей от Северного до Южного пределов.
— Оганда и Тамер, острова Хокны и Дикие земли — у нас не хватит ни сил, ни средств, ни времени, — разрубая ладонью воздух, говорил герцог Гоэллон. — На доставку любого груза требуется пять, шесть девятин, путешествие по сопряженным мирам связано со многими опасностями. Все это лежит за гранью возможного, и скажите же мне — ради чего потворствовать этому безумию?!
— Но чем вам помешал сам проход? — Фиор украдкой растирал висок и морщился, словно у него болела голова. — Господин герцог, что-то, а это чрезмерно!
Простите, кого вы хотели таким образом припереть к стенке? Меня? Реми? Для чего?
— Нам не нужно то, что может прийти с той стороны. Ни оружие, которое может дать необыкновенный перевес, ни прочие чудесные изобретения. Нам не нужна и сама надежда на помощь извне.
— Особо уместно это будет звучать, если у Скоринга получится его низвержение богов! — вспыхнул Реми.
— Никаких «если» мы себе позволить не можем.
— Теперь не можем, — кивнул Реми.
— И раньше не могли. Только вам было бы труднее это понять. Фиор, вы спрашивали, кого я хотел припереть к стенке и для чего? Извольте, любуйтесь. Другу моему Реми мало того, что он уже увидел, ему недостаточно оказалось девятин на поводке у герцога Скоринга, и что за руки держат этот поводок, он так и не понял!
— Это подло, Руи! — зеленоглазый алларец вздрогнул, словно получил пощечину.
— Господин герцог, среди нас всех Реми единственный, кто никогда не собирался идти навстречу герцогу Скорингу! — Фиор поднялся, опустив ладони на стол. — Видят боги, мне это не раз казалось неразумным упрямством, но то, что вы говорите…
— Я что-то говорил о хождении навстречу? Да если бы хоть кто-то из вас и впрямь решился на подобное, это было бы большим сюрпризом для Скоринга! Он решил вас всех, словно простенькую задачу на сложение и вычитание, решил еще до взрыва, готов поклясться. И вы ни на шаг не отступили от его замысла, и даже после его отбытия играли предписанные роли! Прошло три седмицы — и хоть один попытался понять, для чего все это было? Зачем вам отдали все — и страну, и венец, и тетрадь?! Я принял то единственное решение, которое мог принять в сложившихся обстоятельствах, и не отступлю от него.
— Отступать уже некуда, — вздохнул Фиор. — Чего вы хотите теперь?
— Только одного, — глаза герцога Гоэллона налились грозовой теменью. — Не мешайте мне. Занимайтесь столь важными насущными делами, изучайте планы и следуйте им, наводите порядок в Собране и не мешайте.
— Как скажешь, — отвернулся Реми. — Будь так любезен, верни Элграса в столицу, а дальше — попутного ветра твоим парусам…
— Завтра же утром я поеду к архиепископу. Фиор, распорядитесь обо всем необходимом. Альдинг, Алессандр, извольте следовать за мной. Для чего, по мнению барона Литто, Саннио нужно было выслушать всю эту перебранку, он так и не понял, а спрашивать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Интересно было послушать госпожу Эйма, и многое стало понятно — но опять все то же. Герцог Скоринг, боги и чудеса. Чудеса, боги и герцог Скоринг, которому они мешают — невесть зачем, невесть почему… герцог Скоринг, видимо, не настолько дурной человек, как казалось раньше — на его счету только два деяния, которые ему нельзя простить ни при каких обстоятельствах, да и те в рамках личной вражды с Реми. Только где тот герцог Скоринг, со всеми его достоинствами и недостатками, и не поздно ли уже их обсуждать? Гораздо важнее, для чего ему понадобилось потрясать основы мира. Дядя же явно знает; знает — и скрывает от всех… «Надоело, — подумал Саннио, отправившийся спать сразу после разговора с Клариссой. — Надоели загадки без разгадок, секреты и тайны, и неожиданные поступки, и подлые выходки тех, кому доверяешь…» Утро не оказалось мудреней вечера. Ни вчерашние злость и досада, ни отвращение к проклятым загадкам и скрытным родственникам никуда не делись. Узнав от Ванно, что герцог зовет племянника к себе, молодой человек скрипнул зубами, старательно оделся и отправился в кабинет. Жаль, что не удалось позавтракать, и жаль, что вообще зачем-то понадобился герцогу и родственнику… Герцог, судя по всему, и не ложился, и костюм не менял со вчерашнего вечера. Более того, если вчера в дом явился серый призрак, то ныне у окна сидела черная тень. Занималась сия тень престранным делом: в одной руке держала свечу, а на ладонь другой капала жидким воском, стекавшим из углубления вокруг фитиля. Саннио передернулся.
— Переоденьтесь в дорожное платье, соберите багаж, — приказал герцог. — Мы едем сперва во дворец, затем в Тиаринскую обитель. Вернемся не раньше завтрашнего вечера. Нашим спутникам — карету, я поеду верхом, вы — как хотите.
— Что за спутники? Монахи? — наследник вспомнил слова архиепископа Жерара.
— Да, мы заберем их с патриархова подворья по дороге.
— У вас будут для меня другие распоряжения? — очень, очень хотелось подойти, вырвать дурацкую свечу и воткнуть ее на положенное место, в шандал, но недоставало смелости; на вопрос, чем герцог Гоэллон занимался всю ночь, ее тоже не хватило. Смелости — или желания? «Я не вхожу в охраняемое вами стадо, и это не подлежит обсуждению»? Вот и славно, достойный повод не делать ничего.
— Никаких. Вы чего-то ждете?
— Нет, господин герцог. Только отчего-то стыдно, противно и вспоминается полученная еще по весне оплеуха: «К тому же я за вас испугался…»
— Дядя… — пять шагов вперед, забрать эту клятую свечу, затушить и бросить под ноги, поймать ледяные, как сосульки, ладони… и понять, что даже малейшего сопротивления не было! — Что? Вы? Делаете?
— В общем-то, пытался прийти в себя перед дорогой, — со вздохом поднял на него глаза герцог. — А вы, наказание этакое, мне помешали.
— Зачем — так?
— Есть такое пренеприятнейшее таинство — прозрачная исповедь, — задумчиво ответил дядя. — Надеюсь, вам никогда не придется к нему прибегать. После нее знаешь все собственные помыслы, до последней случайной мысли. Но стоит эта ясность весьма дорого.