"Фантастика 2023-183". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Кто?! – молотила она, все не попадая.
Горбунья, горбунья! Маленькая уродина! Отвратительная горбунья!
ОТКУДА?!!
КТО?!!
Кто-то снова навалился мне на ноги, я лягнул туда, перекатился на другой бок, чтобы выдернуть правую руку – ну же! отцепись! – но он держал. Вцепился как клещ и держал, пока двое других молотили меня скрюченными пальцами, будто у них были когти, которые могли разодрать и толстый плащ, и мой бок…
А вот чертова сука била так, что удары ее щупальцев отзывались во мне тугим звоном, пронзавшим мои воспоминания, но я не давал ей присосаться туда, куда она хотела. Иди к черту, ты…
Я наконец-то поймал те черты, что остались в ней почти прежними, – и смог…
Ее лицо – сегодняшнее, прекрасное – словно пародия, маска, наросшая на другое, уродливое… глаза, теперь глядящие прямо и вызывающе, но в глубине навечно остался другой взгляд, выдает душу, навсегда искалеченную, такую же уродливую, какими были лицо и тело… И маска спадает как шелуха, стоит лишь всмотреться внимательнее… Даже ничего не зная о том, какой ты была раньше, можно не знать, все равно это видно. Да каждый, кто внимательно взглянет, увидит. Любой! Как из-за нынешних черт выглядывает та маленькая горбунья, и она знает, какая она безобразная… НАСКОЛЬКО же она безобразная!
И так будет всегда… Что бы ты ни сделала… Ничего тебе не изменить…
Ничего…
Горбунья…
Навсегда. НАВЕЧНО!
Она закричала – сначала ее вопль ударил меня изнутри, тугой, ледяной волной, а потом крик по ушам.
Я почувствовал колкий лед ее ярости, и, словно сквозь слепящую пургу, слева, не в висках, а в мире, где лежало мое тело, правую руку перестало держать, рыжий теперь тоже молотил меня, царапал ногтями – как дрались далекие предки, у которых в самом деле были когти… И клыки.
Я закричал, когда с другой стороны рыжий с фарфоровым личиком вонзил зубы в мою левую руку. Не в плащ, а в кисть ниже рукава. В ладонь. Сбоку. Прокусив кожу и мышцы, и с хрустом – до кости – его зубы ножовкой поехали по моей косточке, вгрызаясь в нее, перемалывая и ее…
А в следующий миг ее щупальце ударило меня – и на этот раз достало. Вонзилось и потекло внутрь, потекло все глубже и глубже в меня…
Я не сразу понял куда.
То, что она хотела узнать, туда я ее не пускал надежно – и не пущу! Но она ползла не туда. А когда я понял куда, было поздно.
Как по ниточке она скользнула по моему желанию показать ей то, чего боится она – чего боится она, насколько это известно мне, насколько я могу поставить себя на ее место, чтобы испытать ее стыд и отчаяние, – и как по ниточке она скользнула глубже и дальше – туда, где я уже не играю в страх, а где лежат мои собственные страхи…
И я знаю, в какую именно из этих комнат, от которых я мечтал бы выбросить ключи…
Что ж… Ну давай, сука! Давай!!!
Это будет неприятно, но это битая карта. Я это вынесу, я это не раз выносил. А потом ты получишь свое. Одна сука в этом уже убедилась: не стоило это дергать, ох не стоило… Это сильная карта, но я знаю, чем ее побить.
Подтянув под себя ноги, я уже вставал – почти слепой от ледяного шторма в голове, но я уже приготовился к запаху горелого жира, к свечам, окружившим меня, к прекрасному лицу и ножу у горла, – уже приготовился к этому и уже прокладывал курс к тому, как это лицо исказят боль и страх, как чертова сука извивалась на гарпунах, а стальные крючья только сильнее вонзались в ее тело – когда ее оттаскивали от меня, когда ее убивали, пока ждали, когда же эта тварь сдохнет…
Но она то ли почувствовала это, то ли…
Карта поблекла, щенок, слишком долго ее употребляли… но у меня есть другая…
Она копалась во мне, но не там, где я ее ждал.
Человек в пурпурной тунике, странно подогнутой снизу, где должны быть ноги, и с правой руки. На массивном кресле-каталке из красного дерева, с высокой резной спинкой и кожаными набивками на спинке и на подлокотниках, я такого кресла никогда прежде не видел, но я знал человека, который на нем сидел…
С застывшим, пустым лицом и глаза – я никогда не видел их такими – преданные, на все согласные, молящие…
 
Я не увидел, на кого он так смотрел, но я знал…
Будь ты проклята, сука!
Оттолкнув плечом налетевшего мальчишку, я поднялся на ноги, попытался выпрямиться…
Я его вытащу. Убью тебя, тварь, и вытащу его из того поселка, из паутины без паука… Вытащу!!!
Ее ярость сменилась злостью и смехом. Истеричным, надрывным, но смехом.
Поздно.
Врешь, сука!!! Врешь!!! Две недели – это слишком мало, чтобы вылепить из человека то, что он всю жизнь ненавидел.
За это время невозможно выдрессировать человека, как Диана Харона, переделав все его желания, все инстинкты. Тем более Старика.
Но…
Я чувствовал ее удовольствие, ее уверенность. Она не врала. Она готова была доказать, что не врала, показать, как…
Нет, не на нее Старик смотрел такими глазами. И не на вторую чернолунную, которая тоже была там, вечная спутница и вечная соперница.
Там была еще одна. Белокурая. Белолунная. А черно-лунные вдвоем – лишь ее помощницы. И они вдвоем, вместе… Нет, не ломали, не меняли, не пытались переделать все – лишь нашли слабое место. Едва заделанную брешь. Там, где когда-то он едва-едва справился один на один – сам против себя.
А теперь их было двое…
Вдвоем, вместе перебарывая волю Акелы, не давая ему закрыться, не давая ему вытолкнуть их щупальца, они раскапывали, доставали, раздували тот огонь, который однажды он едва смог потушить, едва сумел утопить на дне себя…
Маленький звереныш висел на руке, не давая мне встать. Стискивая челюсти, скрипя зубами по моей кости, а может быть, уже перегрыз ее – и я больше не пытался отодрать его. Я стиснул правую руку в кулак – иглы обожгли, но это ничто по сравнению с тем, что будет через миг. Я знал это, но все равно ударил.
Боль обожгла руку, а еще я услышал хруст. Противный хруст, с каким ломается носовой хрящ. Рыжий взвыл и откатился от меня.
Я почувствовал эхо ее ярости: и той, что была раньше, а поверх нее волну новой – досадливой ярости, что ее провели…
И тут же холодное касание почти пропало, она вновь сосредоточилась на мальчишках. Но слишком поздно. Моя левая рука теперь была свободна. Вот только пистолет… Курносого в руке не было.
Я отшвырнул одного мальчишку, увернулся от горбоносого и привстал, закрутился волчком, чтобы они больше не налетели со спины и не сшибли на землю, отбивая их руки и пытаясь рассмотреть что-то кроме этих скрюченных пальцев со всех сторон. Курносый, Курносый…
Вот он ты!
Левая рука заныла, когда я схватил его, но это ничто рядом с той болью, которая просыпалась от малейшего движения в правой руке.
А здесь всего лишь укус. Всего лишь.
Курносый был в руке, и теперь я мог сосредоточиться на том, что творится вокруг и что делать дальше…
Только что-то было не так. Что-то изменилось. Куда делись эти руки со скрюченными пальцами, которые были со всех сторон?
Один замер на четвереньках, забыв про меня. Двое других вообще исчезли куда-то.
Потом увидел. Горбоносый и рыжий. Они больше не лезли ко мне. Они пятились от меня – плечом к плечу, уже шагах в двадцати. Отделив меня от чертовой суки живым щитом.
Пятились и глядели на меня. Прямо мне в глаза. Теперь их лица были спокойными и сосредоточенными, словно они делали что-то очень сложное и важное.
Я вскинул револьвер…
Куда стрелять?
Чертова тварь, такая высокая и гордая, когда шла в середине цепи из своих слуг, вдруг пригнулась, почти скрылась за мальчишками. Мелькнет то нога, то плечо, то волна волос… Но не прицелиться. Тридцать шагов много для моего Курносого, да еще с левой руки. Прокусанной. Скользкой от крови.
Я шагнул к ним, двинулся за ними, чтобы нагнать…
Левая нога была неподъемным якорем. Я снова попытался оторвать ее от земли, двинуть вперед, но едва смог двинуть ею.
Я посмотрел вниз. Мальчишка схватился за мою ногу обеими руками, прижался к моему колену, стиснул изо всех сил. Я дернул ногой, но он прилип, повис каторжным ядром.