"Фантастика 2023-183". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Он делал это бережно, почти нежно – для таких-то огромных ручищ, как у него.
Я вдруг почувствовал, что страх отступил. Я был в городе, я был дома, а рядом был Гош – такой надежный и здоровый. Правда, с тех пор как он вот так же сидел передо мной на корточках, а все равно возвышаясь и нависая – и смазывал йодом очередную ссадину на моем локте или коленке, прошло уже много лет. Теперь, когда он садился, я видел его сверху, видел наметившийся просвет в черных волосах. И все равно. Несмотря на все это, несмотря на боль в руке, мне стало уютно и хорошо. Надежно…
Только если я и на этот раз ждал сочувствия – не тут-то было. Гош покосился на следы от укуса, потом задумчиво склонил голову набок, потом нахмурился… а потом с силой дернул рукав обратно. Да так, что рука врезалась в коленку.
– А! – До плеча проткнуло иглой боли. – Да Гош! Какого черта?!
– Три дня, – жестко заговорил Гош, – три дня от тебя ни слуху ни духу. Даже записки не оставил. Теперь являешься размазня размазней и суешь свою руку. На волка он в лесу наткнулся, видите ли! Ах, ох! Не больно ли тебе, девица красная? Не собрался ли ты помереть от укуса собачки, крошка?
Гош умел быть и ласковым, и внимательным старшим братом, а умел быть и жестоким отчимом. Когда надо. Я отвел глаза.
– Молчишь?
Молчу. Все-таки он прав…
Как всегда, впрочем.
Что он должен был подумать, когда я ему вместо объяснений руку сую? Он ведь не знает, за кем я следил, что там паучиха, а не жаба… И что он должен решить, когда я сую ему руку как объяснение всего? Что меня жаба задела. И я уже несколько часов, ничего не сделав, добирался до города. Так что теперь у меня даже теоретических шансов не осталось.
– Платочек не нужен? – предложил Гош. – Носочки не постирать? Молочка тепленького не согреть, крошка?
Ну да, не маленький уже. Ну да, должен был и о его чувствах подумать… Но все-таки мог бы и пожалеть! Неужели я заслужил лишь вот это?
– Между прочим, – сказал я, – ты сейчас говоришь, как Старик…
– Между прочим, – отозвался Гош, – сказал бы спасибо, что я не докладываю Старику о всех твоих похождениях.
Я отвел глаза.
Гош помолчал. Потом вздохнул, ткнул меня в плечо кулаком.
– Ладно, оболтус… Из-за этого укуса у тебя сорвалось?
– Ну… Да, – пробормотал я. – Можно сказать и так…
Слишком устал я сейчас, чтобы рассказывать.
– Что случилось-то?
Я посмотрел на него и опустил голову.
– Давай потом… – попросил, разглядывая его ботинки.
А главное – что рассказывать-то? Про тех двух мальчишек, которых теперь уже ничто не спасет, про них тоже рассказывать?..
– Что-то серьезное? – снова напрягся Гош.
Серьезнее некуда. Только…
Я вздохнул. Для тех мальчишек этот рассказ уже ничего не изменит. В общении с чертовыми суками, вроде той, что…
Плохое место!
…там, я сильнее Гоша. И если уж она меня так – издали, не особенно напрягаясь… Гош и подавно ничего не сможет. Так что для мальчишек это ничего не изменит. А вот для Гоша…
Надо ли ему это знать?
Зачем? Чтобы он тоже три дня не находил Себе места? Чтобы каждый вечер по сто раз поднимал глаза к небу, к умирающему месяцу и считал часы до новолуния, когда в трех сотнях верст отсюда оборвутся две жизни?
– Как-нибудь потом… – поморщился я, не глядя на него.
– Влад!
– Ну, паучиха… – Я наконец-то перестал пялиться в пол и посмотрел ему в глаза. – Очень сильная для меня. Слишком. Понимаешь?
– Паучиха… – глухо повторил он.
И уставился на дверцу шкафа за моей спиной.
А я сидел на рюкзаке и попытался вспомнить, когда это Гош в последний раз отводил глаза, разговаривая со мной. Кажется, всю жизнь я видел лишь его чуть прищуренный, очень внимательный взгляд, следящий за каждым мускулом на моем лице, то и дело вскидываясь к моим глазам. Это у него профессиональное. По лицу, по тому, как движутся зрачки, можно лучше любого детектора лжи узнать, врет человек или нет. Гош мне рассказывал, как это важно – постоянно следить за глазами собеседника.
А теперь вот сам взял и отвел взгляд.
 
Гош все молчал, тяжело вздыхая. А я глядел на него, и вдруг показалось мне, что я что-то упустил. Что-то важное… Что-то такое, что все время было у меня перед глазами, а вот как-то не замечалось…
Вот взять Гоша. Прикрывает меня от Старика, ничего ему не рассказывает. А раньше, я знаю точно, сам охотился втихомолку от Старика. Раньше. Охотился, охотился, а потом как отрезало.
– Ладно, как-нибудь потом расскажешь… – пробормотал Гош и поднялся.
Хлопнул меня по плечу, перешагнул через раззявившуюся лямку рюкзака и вышел. Тихо прикрыл дверь.
А я остался сидеть, слушая, как он спускается вниз по лестнице. Хлопнула внизу дверь. Потом, через минуту, под окнами кухни раздалось урчание мотора.
Звук мотора стал Тише, удаляясь. Потерялся за другими звуками – и вдруг стало одиноко.
А может быть, зря я не рассказал все Гошу?
Как бы не оказалось, что это ошибка. Самая большая в моей жизни – и последняя…
Я поежился, обхватил себя руками – вдруг стало зябко. И на коже, и на душе. Страх снова был со мной. Тут как тут.
Черт возьми!
Я вскочил и, на ходу срывая одежду, сунулся в ванную. Сбросил последнее, забрался в ванну, от души задернул пластиковые шторки, чуть не сорвав их вместе со штангой, и до отказа рванул ручку крана. Горячие струи ударили в тело – три дня мерзшее, превшее в одной и той же одежде, пропахшее потом, грязью и страхом…
Горячие струи били в кожу, согревая меня и очищая. Хорошо-то как!
Жмурясь от удовольствия, я облил себя гелем и стал сдирать мочалкой всю эту грязь и страх.
Грязь – что… Главное – страх этот с себя содрать! Смыть обжигающей водой!
Словно пометила она меня этим страхом…
Я потянулся к флакону, чтобы капнуть еще шампуня в волосы, да так и замер.
Пометила…
А вдруг этот страх и вправду как метка?
Может быть, после столь плотного касания, пробудившего во мне такой страх, может быть, теперь она сможет почувствовать этот страх даже здесь, в сотнях верст?
А по страху – и меня, помеченного им надежнее любой черной метки.
Как найдет Харона, так сразу и сообразит все – и потянется к метке, оставшейся на мне…
Я тряхнул головой. Не бывает чертовых сук, способных на такое! Не бывает! Ни одна из тех, с которыми мы встречались, не могла такого!
Но ведь ни у одной из них не было и семидесяти пяти холмиков на заднем дворе…
Я сделал воду еще горячее, чтобы обжигала. И с новыми силами принялся драть кожу мочалкой. Прочь, прочь, прочь! И этот страх, засевший внутри, и эти мысли…
* * *
Из наполненной паром ванной я вывалился в коридор и прошлепал на кухню. Хотелось пить. Распахнул холодильник, нашел пакет с обезжиренным кефиром, сорвал крышечку и присосался прямо к пластиковому горлышку…
Глотал кефир и, по мере того как отступала жажда, чувствовал, какой зверский голод прятался за ней. Завинтив пакет с кефиром, я потащил из холодильника все, что там было. Упаковку нарезанной шейки, морковку по-корейски, тарелочку с шинкованным кальмаром в масле…
Щелкнул чайником, чтобы нагревался. Уже исходя слюной, на ощупь выудил из пугливого целлофана кусок хлеба и набросился па еду.
В окно било утреннее солнце, за форточкой щебетали воробьи, и я так же весело чавкал, отъедаясь за последние три дня, проведенных на одних галетах с консервированным тунцом…
Потом – как-то вдруг – оказалось, что живот уже набит и есть не хочется.
Я заварил чаю, сдобрил его парой ложечек коньяка – и оказалось, что страх ушел. Улетучился, как не бывало!
Я глотал горячий чай, слушал щебетание воробьев под окном… Накатило желание спать, глаза слипались, а в голове словно бы прояснилось.
Конечно же, никаких меток не бывает. Бред это все. Правильно, что не поддался, не бросился прямо из ванной к телефону, чтобы, захлебываясь, вывалить все на Гоша.