Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ)

– Это репа, ее лучше варить, но, думаю, мы и так ее съедим, хотя будет горько. Положи это там, где взяла хлеб и колбасу.
Он протянул одну из цепочек, снятых с Альмас.
– Ты не против? – повернул он голову к девушке, но Альмас лишь покачала головой. Она с трудом сдерживалась, чтобы не наброситься на еду.
– Сколько ты голодала? – спросил Арлинг шепотом, когда Хамна спустилась.
– Дня два, – у Альмас мелко стучали зубы, но явно не от холода. Чердак был завален сеном, посередине проходила еще теплая от вечерней топки труба печи. После лесной прогулки и купания в горной речке стог сена казался Арлингу пределом мечтаний. Он даже почувствовал, как запульсировала боль в обрубке, а значит, тело стало отогреваться.
– Тогда репу и колбасу не ешь, – посоветовал он. – Размочи хлеб в воде и глотай понемногу. Скоро будем в городе, найдем что-нибудь получше. И еще. Забери все это себе.
Он придвинул мешок с драгоценностями к ней, но Альмас сердито отпихнула его обратно. Возня получилась шумной, снизу закашляли, а потом заворочались. Хамна, которая в этот момент ползла по лестнице с кувшином в руках, замерла, но кряхтенье прекратилось, а потом снова послышалось размеренное дыхание.
– Я нашла у них кое-какие травы, – прошептала Хамна, ступая тем самым особым шагом, который так долго не давался Арлингу в школе имана. Бесшумно ходить по скрипучим доскам Регарди научился только в последние годы обучения.
– Дай посмотрю, – Хамна потянулась к его обрубку, но Регарди и так знал, что там все плохо. Рубашка пропиталась кровью.
– Надо зашивать снова, – втянула она воздух сквозь зубы.
– Позже, в городе, – мотнул головой Арлинг и потянулся к мешочку с травами, которые «позаимствовала» Хамна у хозяев. Он уже и так чувствовал, что «тех самых трав» в нем не было. О ясном корне можно было только мечтать. Сушеный лист крапивы, череды, корней лопуха и одуванчика – лекарственные запасы хозяев были весьма скудны, кроме того, на все это требовалось время, которого у них не было.
Хамна накладывала Арлингу на обрубок новую повязку, когда люди внизу снова проснулись.
– Мне страшно, Карл, – прошептал женский голос. – А вдруг твой друг ошибся, и нас продадут в рабство? Это совсем другой народ, вдруг мы не приживемся?
– Вик не обещал, что все будет прекрасно, – не сразу ответил мужчина, тоже проснувшись. – Но мы выживем. Растор сейчас отстраивают заново, рабочие руки там нужны. Но главное – никакой воинской повинности, да и деньги платят хорошие. Арваксы тоже люди, язык у них легкий, похож на наш, освоимся.
– А может, лучше к нашим, в Баракат, куда все бегут? Ты же охотник, не строитель.
– Войну мы проиграем, Сола, – мрачно произнес Ландерс. – После того как сместили канцлера Регарди, в стране бардак, император бредит от старости, земли раздают агодийским графьям, повинностей и сборов ввели столько, что разве что еще дышим забесплатно. А в их сказку про конец света только глупец вроде моего брата поверит. А сколько народу в южную колонию увезли? И ради чего? Разве не очевидно, что император потерял разум? Превратить пустыню в пахотную землю? Тьфу, даже слушать противно.
– Тише! – зашикала на него жена. – Мы люди маленькие, нам о делах великих рассуждать не положено. Да я с тобой когда спорила? Раз решили бежать к арваксам, значит, к ним и едем. Я уже двух сыновей потеряла.
– Михаль с Людвигом сами свой путь выбрали, – вздохнул хозяин. – Мы их от армии спрятали, а они к Черному Генриху ушли людьми торговать. Лучше бы их арваксы убили.
– Что ты такое говоришь? – возмутилась Сола. – Мальчики наши одумаются и вернутся. Вот что тревожно. А мы уже на север уйдем. Как они нас найдут?
– Пусть лучше не ищут, – фыркнул Карл. – Я их собственными руками придушу после того, что видел. Я работорговцев не растил.
– Ну знаешь, все мы иногда оступаемся. Мне эта Альмас нравилась, хоть и южанка. Ты сам сказал, что видел ее связанную в лесу у святого дерева. Мимо же прошел? Я тебя не осуждаю, никто бы с Жертвенной связываться не стал, но и ты наших сыновей не хай.
 
– Жаль мне Альмас, но гнева Тысячерукой я боюсь больше, – помолчав, ответил Карл.
– Ты бы гнева Амирона побоялся, – упрекнула его Сола. – Брата своего ненавидишь, а сам, как он, говоришь. Как мы сможем у арваксов прижиться, когда они женщин таким пыткам подвергают? Как представлю, что она там сейчас умирает, так все внутри переворачивается.
– Страшно, – согласился с женой Карл. – Уйдем на север, фронт далеко оттуда. Осядем, начнем новую жизнь. Арваксы верят совсем в других богов, но Вик писал, что переселенцев там никто не принуждает. Даже своя церковь Амирона у них есть. Тысячерукую они только на войне вспоминают. Всегда жертву из местных приносят, когда город брать собираются. Вольный обречен. Где наши солдаты? Все силы у Бараката стягивают. Новый канцлер без хребта оказался, а император и вовсе с ума сошел. Что до Альмас, мы ведь ее толком не знали. Говорили Тимуру, не женись ты на этой южанке. Добром их любовь не кончилась. Сейчас думаю, что это из-за нее его дом подожгли. Очень уж она странная была.
– Ох, пусть она помрет поскорее, – вздохнула Сола. – С Тимуром своим встретится. А вдруг мы ошибку делаем? Вдруг наши победят? Говорят, есть наследник. Мол, император его специально в южных землях прятал, чтобы недруги раньше времени не убили.
– Император, канцлер и весь Совет Лордов продались Агоде. И никакой наследник уже ничего не исправит. Даже если они каким-то чудом и победят арваксов, то нам от этого легче не станет. Хочешь, чтобы наших последних детей в Сикелию отправили пустыню цветами засаживать? Император совсем разум потерял, мы от него еще и не такой бред услышим. Страной управляет кто угодно, только не Гедеон. Спи давай. До рассвета еще пара часов, а дорога предстоит долгая.
Они еще немного повозились и затихли. Регарди почувствовал пристальный взгляд Альмас, но промолчал. Все, что нужно было, они услышали, а большее касалось только самой Альмас Пир.
– Зачем ты вернулся? – спросила девушка, застав Арлинга врасплох. Хамна тоже прислушалась, перестав перебирать ножи, которые утащила у семьи. Утварь была кухонной, не боевой, но и Арлинг предпочел бы иметь хоть какое-то лезвие, чем драться голыми руками. Или в его случае – одной рукой. Встреча с родиной проходила сурово.
– Тебя Даррен в лесу оставил? – вопросом на вопрос ответил Регарди.
Альмас провела рукой по опухшему лицу, почесала шею, спрятала ладони в одеяле, которое тоже добыла Хамна. После еды она приободрилась, хотя было заметно, что укусы ее сильно досаждают. Отвар змеевика с морским грибом убрал бы опухоль за ночь, подумал Арлинг, но все его знания о лекарственных травах ограничивались Сикелией. Морской гриб рос на скалах у Птичьих островов, змеевик же вообще находили пока только в гургаранских ущельях.
– Это мое дело, – прошептала она. – Я плохо разбираюсь в людях. Даррен говорил, что оставил войну в прошлом, что на дальних землях Согдарии начнет новую, мирную жизнь. А когда мы высадились на берег, нас встречал арвакский отряд, который ждал Даррена. Они с Каюсом, арвакским царем, уже обо всем договорились. Я сбежала от Даррена при первой возможности, но в Сикелию решила не возвращаться. Так случилось, что один из его пехотинцев тоже не захотел воевать под арвакским флагом. Он предложил мне бежать вместе, но с условием, что мы поженимся. Я согласилась, и какое-то время у нас все было неплохо. Тимур был родом из Вольного, сюда и вернулся. Даррен не должен был нас искать, потому что Тимур подстроил так, будто мы сгорели в лесном пожаре. Да и Вольный арваксам был не нужен, мы были уверены, что Даррен пойдет сразу на Баракат. Но на прошлой неделе… – Альмас замолчала и продолжила не сразу. – Тимура убили ночью, наш дом сожгли, а меня отвезли к Даррену, который очень вежливо со мной попрощался. Подарил вот это, – она кивнула на драгоценности, которые валялись в сене между ними. – Я сразу поняла, что меня ждет, но не верила до тех пор, пока не оказалась привязанной в лесу у дерева. Даррен пообещал сжечь Вольный из принципа. Местные верят во всех подряд – и в Амирона, и в Тысячерукую, поэтому жертвенных трогать боятся. У меня нет обид на Ландерса, он простой человек. Я ждала чуда, и оно случилось: явились вы с Хамной. Там у дерева я думала, что, если останусь в живых, значит, буду должна этому миру.