Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ)

Если Эйдерледж был землей мачтовых сосен, могучих кедров и древних хвойников, то Бардуаг славился крепкими дубами и непроходимыми чащами, заросшими лианами и колючими кустарниками. Здесь росли морошка, брусника, женьшень и болотная голубика, за которые на южных рынках платили в три дорога. Холмистые взгорья Эйдерледжа заканчивались на правом берегу Марены Пармы Большой, которая служила естественной границей, разделявшей герцогства.
Бардуаг был плоским, суровым и холодным. В его лесах не пели птицы, а на севере края вздымались башни могучих ледников, наступающих на Сангассию многие века. В Бардуаге донзары молились не Амирону, не Ганзуре и даже не белоголовым. Здесь было царство чернолицых русалок, костяных стариков и травяных старух, лесных духов и колдунов, которых вешали на деревьях у реки, чтобы те не могли пакостить людям после смерти. Воздух северного края пах чужбиной, опасностью и злым роком. 
Из-за многочисленных ручьев, которые пронизывали дремучие леса, стремясь влиться в Марену Парму, путь королевского тракта, носившего в народе название Белопутья, то и дело пересекали мосты – большие, маленькие, ветхие и новые, вызывающие восторг или недоумение, но почти все покрытые белой пылью дорожного полотна, которая и породила причудливое название. Белопутье тянулось по всем герцогствам Сангассии, являясь главным торговым трактом страны. Специальный указ обязывал каждое герцогство нести расходы по содержанию своего участка пути – чинить мосты, очищать дорогу от снега и павших деревьев, подсыпать камнями и глиной, а также охранять от разбойников. Бардуаг был самым северным герцогством Сангассии, холодные ветра и суровая природа не способствовали особому рвению в соблюдении законов, поэтому бардуажский отрезок Белопутья заметно отличался от королевского тракта в Эйдерледже. Мосты угрожающе скрипели, а кареты жестко тряслись на выбоинах и ямах, заставляя пассажиров мечтать о снеге, чтобы можно было убрать колеса и поставить экипажи на полозья, превратив их в сани. Снег в Бардуаге обычно выпадал еще в сентябре, но в этом году задержался сухой сезон, и, хотя небо было постоянно затянуто низкими тучами, за всю неделю пути с него не упало ни снежинки. 
Холод стоял такой, что чугунные сундуки с горячими угольями, которые должны были греть кареты в пути, остывали за час. Укутанные в шубы и меха всадники проявляли чудеса стойкости, с трудом выдерживая до почтовых станций, где меняли коней и отогревались. Для экипажей герцога Эйдерледжа были заранее выкуплены все лошади до Бардуага, что вызывало недовольство остальных путников, передвигающихся на перекладных. Но с людьми Зорта не связывались, а гербовая карета графа Эстрела и подавно отбивала желание спорить. 
Обе кареты были тщательным образом подготовлены к зимней дороге. В одном экипаже ехал граф Георг Эстрел, его адъютант Уил Рокер, капеллан Карлус Рейнгольд и Томас Зорт. Вторая карета была «женской» – в ней тряслись Дэйра, Марго, Ирэн Карлбири и ее горничная Лора. Обе повозки изнутри были обиты соболем и шерстяными подкладками, а снаружи позолочены и украшены росписью. Чугунные сундуки с угольями, медные фляги с горячей водой, жаровни для обогрева рук и нагретые камни заметно увеличивали вес повозок, снижая скорость, но без них «высидеть» было невозможно. Те, кто путешествовал верхом – капитан Говард Белиорский, четыре стражника и Нильс – по очереди забирались в кареты то к дамам, то к графу, чтобы проехать до следующей почтовой станции немного в тепле. Кучера и форейторы, которые менялись вместе с животными на станциях, так как лучше знали местную дорогу, держались, но проклинали холод, который, по их словам, никогда не был таким ядреным в декабре. Как там себя чувствовали кони, было непонятно, но кучера заверяли сердобольных дам – в частности Марго с Лорой, что лошадки бывалые, ко всему привычные.
И хотя в каретах имелось все, чтобы сделать путешествие знатных господ хоть немного терпимым – постель, погребок с продуктами, книги и даже посуда, путники с нетерпением ждали почтовых станций, чтобы размять ноги, не рискуя их отморозить. 
 
Дэйра, погрузившаяся в себя после того, как за ее каретой закрылись ворота родного замка, была единственным человеком, который не страдал от холода. Однако видя, как мерзнут остальные, девушка предпочла молча кутаться в шубу и не выделяться. Она и так привлекла к себе слишком много внимания, результатом чего стала ненавистная поездка в столицу. Поклявшись себе, что больше никогда и нигде не проявит чудаковатости или странного поведения, Дэйра сосредоточилась на пути, умоляя всех известных богов и духов сделать дорогу короче. И хотя вернуться домой к новому году – ее любимому празднику, она все равно не успевала, девушка успокаивала себя тем, что вторую половину января, которую донзары называли Снежным Лютом и отмечали не менее пышно, чем канун нового года, она точно встретит в Эйдерледже. 
Амрэль преподал слишком хороший урок, чтобы его забыть. Накануне отъезда она долго думала, много разговаривала с бабушкой – тщательно укрывшись в саду от любопытных глаз и ушей, а также с Поппи – уже у себя в покоях. Вывод был один – нужно признать ошибки и больше их не повторять. Дэйре нужно было стать невидимой: для Лорнов, родителей, гувернанток, подруг, вабаров. Мать была права – достаточно кормить сплетнями королевский двор. Дэйра должна была измениться. 
– Ты не можешь сломать себя, – шептала Поппи, поглаживая ее голову, пока Дэйра рыдала у старой донзарки на коленях. – Но кое-что сделать можно. Ты должна убедить всех, что стала другой. Носить маски, моя девочка, это тяжкое бремя, но, когда нет выхода, маска становится спасением. У тебя ее еще нет, но я научу, как сделать себе другое лицо. Смотри на тех, кто рядом, и бери у каждого понемножку. Украшай свою маску, лепи на нее все, что нравится людям, крась ее в яркие краски, пусть она радует всех, кто будет на тебя смотреть. Не снимай ее никогда, не доверяй никому – ни миру, ни тем, кто в нем живет.
Совет Дэйре понравился, и первую неделю пути она провела за работой. Наблюдала за Ирэн и горничными, поглядывала из окна кареты на стражу, с жадностью всматривалась в путников, которые встречались на почтовых станциях и в дороге. К новому году люди спешили навесить родственников, друзей, побывать на ярмарках и гуляньях, поэтому на Белопутье царило оживление. Кареты, повозки, телеги тянулись со всех сторон, сталкиваясь на узких участках дороги, где кучера начинали любимую игру – кто кому должен уступать. Правда, каретам Эстрела и Зортов уступали без споров. Патрули и стража встречались тоже нередко, что радовало, потому что о разбойниках и лесных бандах болтали с не меньшей охотой, чем о скорой войне с донзарами. 
А еще говорили о том, что зима будет лютой, что весна не придет, а в следующем году наступит конец света. 
Дэйра всматривалась в лица, слушала разговоры, наблюдала и старалась молчать, потому что, чем дальше они отъезжали от Эйдерледжа, тем говорливее становилась старая герцогиня, чей голос звучал только в ее голове. Бабуля успокаивала, утешала, напевала причудливые мотивы и ругала старую Поппи за дурные советы. По словам Софии Зорт, Дэйре не следовало притворяться другой, потому что другой она была с рождения, а попытка нацепить чужое лицо приведет к еще большому бардаку в ее голове. Дэйра бабке не возражала, но оставалась при своем мнении. До самого Майбрака она собиралась молчать и открывать рот только при крайней необходимости. 
Помимо разноголосья в голове Дэйры шума хватало и снаружи. Колеса скрипели, разбитые на ямах рессоры стонали, да и сами кареты трещали со всех сторон, словно протестуя против бардуажского бездорожья. К мерному стуку лошадиных копыт Дэйра скоро привыкла, а вот к звуку хлыста и голосу кучера, который болтал со стражниками – так и не смогла. Когда на очередной станции кучера поменяли, она поняла, что радовалась преждевременно – новый оказался еще болтливее, в результате, его прибаутки еще долго крутились у нее в голове, усиливая царящий в ней хаос.