Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ)
– Плохих времен не бывает, – сказал Арлинг, но сразу пожалел, что произнес такие слова. Они были чужими и неуместными. Впрочем, юная Пир не обиделась.
– Еще как бывает, – горько ответила она. – Наверное, я стерпела бы эти вонючие котлы и грязь на грядках, но дядя увидел во мне товар, который можно продать. Один пастух с предгорий Исфахана заметил меня на рынке и предложил дяде десять коров. Конечно, он согласился. Девочкам в Сикелии подыскивают женихов едва ли не с рождения. Моей руки просили князья Шибана, предлагая земли, золото и корабли. Но мои родители любили меня и хотели, чтобы я была счастлива. Они готовы были ждать. Откуда им было знать, что мое сердце уже занято.
Альмас замолчала, и Арлинг почувствовал, как она покраснела. Ему хотелось бы верить, что она имела в виду Сейфуллаха, но интуиция подсказывала – девушка говорила о другом.
– Есть вещи, которые не случаются просто так, – задумчиво сказал он. – Влюбленность – опасное чувство. В периоды, когда она назревает, нужно быть очень внимательным. Можно влюбиться в совсем не того.
– Я говорила не о влюбленности. Мне уже не шестнадцать, и я хорошо понимаю дядю. Девица такого возраста, как я, еще немного и превратится в обузу. Кучеяры предпочитают брать девушек в жены до того, как им исполнится двадцать. Считается, что потом они становятся ленивыми и заносчивыми. Я говорила о настоящей любви, высокой, идеальной. Помнишь, мою служанку Хамну? Она не отличалась большой сообразительностью, но иногда ее устами говорили боги. Как-то она сказала мне: «Любовь черпает свою силу из смерти. Всю жизнь тосковать по возлюбленному и умереть от неразделенной любви, – вот, в чем подлинный ее смысл». Человек должен умереть за любовь, тогда она станет идеальной. Я к ней готова. Лучше так, чем брак с горцем.
– А что случилось с Хамной? – спросил Арлинг, отчасти чтобы сменить опасную тему, но, главным образом, из любопытства. Он непозволительно забыл об Акации. Если учитель не успел расправиться с ней в Балидете, етобар тоже могла искать Сейфуллаха в Иштувэга.
– Увы, Хамну постигла участь всех балидетцев, – вздохнула Альмас. – Незадолго до моего отъезда на наш дом напали грабители. Хамна хотела задержать их, но изверги отрубили ей руку. Поэтому она не смогла поехать со мной. Бедняжка находилась в госпитале, когда все случилось. Надеюсь, ее смерть была легкой.
В отличие от Альмас Арлинг не пожелал бы етобару легкой смерти. Впрочем, в гибель Акации верилось с трудом. Скорее всего, она отправилась за Сейфуллахом, когда он бежал из города, и затерялась где-то на просторах Холустая.
– Мне жаль, что так получилось, – пробормотал он. И хотя Регарди имел в виду Хамну, Альмас поняла его слова по-своему.
– Жаль? Тебе жаль, что я выхожу замуж, или что за меня заплатили так мало? Это крах всего! Это крах меня, Арлинг. Через три дня за мной пришлют верблюда. Мне придется закончить свои дни в доме отшельника.
– Не забывай, что идет война. Возможно, в горах будет безопаснее.
Это прозвучало жестоко, но было правдой. Арлинг не знал ни одной причины, которая могла бы помешать Маргаджану дойти до Иштувэга. В горах у Альмас был шанс выжить.
– Ты не слушаешь меня, – прошептала она, проводя рукой по его щеке. Это был опасный жест. Несмотря на то что Альмас изменилась, ее красота была таким же грозным оружием, как и прежде. От ее прикосновений сердце билось чаще, а мир начинал сверкать так, что его блеск замечал даже слепой. Брак Альмас и пастуха с гор было так же трудно представить, как… союз сына Канцлера и дочери мясника из Мастаршильда. Сравнение пришло в голову случайно, но обожгло сильнее, чем кипяток из котла керхов.
– Что я могу сделать для тебя, Альмас? – спросил он, мягко отстраняя ее руку.
– Увези меня отсюда, – едва слышно прошептала она. – Возьми с собой. Я не прошу твоей любви, прошу только свободы. Мне никто не сможет дать ее кроме тебя. Я не буду в тягость. Ты даже не заметишь моего присутствия. Мне больше ничего не нужно, просто быть рядом.
Альмас просила о невыполнимом. Она хотела, чтобы он дал ей солнце, которого не видел сам.
– Я должен найти Сейфуллаха.
– Знаю, знаю, – перебила она. – Мы вместе найдем его. Только позволь уехать с тобой. Забери меня из этого ада. Помоги. У меня больше никого не осталось. Ты был моим прошлым, стань будущим.
Ветер с треском обломал ветку шиповника, осыпав их лепестками. Время их встречи подходило к концу.
– Если не хочешь, чтобы я шла с тобой, помоги добраться до Самрии, – глухо попросила она, когда молчание затянулось. – Там живет моя близкая подруга. Она приютит меня. Я достану денег и заплачу за два места в караване. Без тебя меня не возьмут. Женщине не полагается путешествовать одной – ее даже слушать никто не станет. Караваны уходят из города раз в три дня. Завтра – мой последний шанс. Ты поможешь мне, халруджи?
Она просила его сделать выбор. Также как несколько недель назад его просил Сахар. Тогда он предпочел Сейфуллаха, поставив жизнь учителя под угрозу. Сейчас все повторялось. Но отказать Альмас было труднее.
К счастью, ему не пришлось ничего говорить. Альмас все поняла сама и резко встала, задохнувшись от порыва ветра, который попал ей в лицо.
– Глупо было надеяться, что ты предашь Аджухама, – горько сказала она. – Я не имею права требовать от тебя это. Мои права остались в Балидете. Прощай, халруджи. Пусть твой бог будет тобой доволен.
Она ушла так стремительно, что он не успел сказать «прощай».
Арлинг остался в беседке и провел там всю ночь, разговаривая с теми, кого уже не было на свете. Впрочем, собеседники были не слишком словоохотливы. Магда понуро вздыхала, осуждая его, Атрея смотрела в сторону и тоже не одобряла, иман задумчиво курил трубку, пуская ароматные клубы дыма, пахнущего левкоем. То, о чем думал учитель, как всегда, было тайной.
К утру ветер стих, оставив на земле сломанные ветки розовых кустов, крохотные дюны песка и ароматные горки из цветочных лепестков, которыми был усыпан весь склон. Сломанные левкои понуро висели вдоль тропы, пока Арлинг осторожно спускался по ней, стараясь не думать о тех, кого он предал. Путь халруджи становился все более туманным, и он не был уверен, что свернул в нужную сторону.
***Рабовладельческий рынок Иштувэга не был похож на Мерв или другой рынок Сикелии, в котором приходилось бывать Арлингу. Он пах иначе, звучал по-другому, посылал другие ощущения и импульсы, большинство из которых вызывали тошноту и омерзение. Если старейший рынок Балидета, Мерв, напоминал живой организм, то Камалака, место, где в Иштувэга продавали рабов, было похоже на мертвеца, ставшего мумией под лучами сикелийского солнца.
В северном городе кучеяров было много невольничьих рынков, но Камалака превосходил их всех, выгодно располагаясь в едва ли не единственной долине Иштувэга. С трех сторон рынок окружали крутые склоны, которые бросали на него обширную тень, придавая месту еще большую мрачность. Свет проникал сюда только утром, когда солнце робко заглядывало в ложбину между взгорьями, чтобы, словно в испуге от увиденного, скорее скрыться за зубчатыми выступами Исфахана. Это было неправильное место не только из-за отсутствия солнца. Ветер здесь тоже не появлялся ни в одно время суток, отчего в долине стояла вечная духота, от которой не спасали даже громоздящиеся по сторонам каменные исполины.
Никогда раньше Арлинг не представлял рабство в таких размерах. Только в Камалаке можно было понять, что между статусами халруджи и раба лежала огромная пропасть. Сейфуллах мог его избить, унизить, заставить выполнить любой каприз и даже убить. Но он не имел права продавать халруджи другому человеку. Законы Махди связывали их, словно узами брака, на всю жизнь. Господин мог отказаться от халруджи, отправив последнего по Дороге Молчания, то есть, на верную смерть, но никогда – продать.
Здесь, в Камалаке, люди продавали людей. Мужчины и женщины были одушевленной собственностью, вьючным скотом, говорящим орудием труда. По всему рынку были сколочены грубые деревянные помосты, на которых сидели, лежали и бесцельно топтались рабы, а в узких проходах бродили покупатели, осматривая «товар». Грязь одних и роскошь других создавала разительный контраст, который вызывал ненужные воспоминания. В Балидете рабы порой жили лучше, чем нарзиды. Но рабство Иштувэга выглядело иначе. Оно смердило безысходностью, отчаянием и ненавистью.