Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ)
Несмотря на спешку, перед отъездом из Самрии Аджухам развил бурную деятельность, успев даже навестить капитана Гайса. Регарди был сильно разочарован, когда узнал, что Сейфуллах не отменил, а перенес время их поездки на острова на три месяца. В такой срок Аджухам оценил их путешествие к южным границам Сикелии, за который они должны были успеть повидать Балидет и собрать доказательства того, что Маргаджан не бесплотный признак, а его армия не пустынный мираж.
Когда они забирали вещи из гостиницы, Регарди порадовало, что у покоев Терезы Аджухам даже не задержался. И так было понятно, что путешествие в Карах-Антар не состоится. Об авантюре с Джаль-Баракатом Сейфуллах тоже не вспоминал. Это были приятные моменты. Из неприятных же было то, что ему так и не удалось найти верблюда Камо, которого Сейфуллах продал перед конкурсом. Выходить в пустыню на другом животном не хотелось, но пришлось довольствоваться тем, что подарил наместник. Арлингу досталась немолодая белая верблюдица, которая будто знала, что он предпочитал другого верблюда, и вела себя самым несносным образом.
Небольшим штрихом, который уже не влиял на общую картину их ухода из Самрии, стало желание Сейфуллаха забрать выигранный приз с собой, хотя сначала они собирались спрятать его в Южном Храме Омара. По мнению Регарди, только глупец мог возить в кармане награду за уродство, но так как хранить почетный груз досталось ему, то и вопросов, кто из них дурак, не возникло.
Первые семь дней пути прошли без приключений. Ни керхи, ни бури им не мешали. На вторую неделю они достигли предгорий Малого Исфахана. Песни сопровождавшего их ветра изменились, став более резкими и высокими. Воздух оставался таким же нагретым, но в нем появились едва заметные нотки свежести. И хотя тропа снова заворачивала, оставляя Исфахан в стороне, близость гор наполняла пространство ажурной чистотой и дерзким вызовом поднебесной высоты.
Такыр глухо гремел под ногами, не оставляя надежды на близость жизни. Высохшую под солнцем глиняную корку покрывали причудливые трещины, которые напоминали Арлингу морозные узоры на оконных стеклах Мастаршильда. Как удивительна память. Когда тело страдало от невыносимой духоты, мысли по-прежнему устремлялись туда, где клубы ледяного пара просачивались сквозь плотно закрытые двери прошлого, оседая сверкающим инеем в его сердце.
Редкие путники давно перестали попадаться, впрочем, как и колодцы. Керхи встречались нечасто, однако каждый раз отряду удавалось обойти их стороной или спрятаться. Верблюды тащили еще полные бурдюки, но они были их единственными источниками воды на многие арки вокруг, поэтому приходилось беречь каждую каплю.
Наконец, сухая глина сменилась разбитым, потрескавшимся от времени камнем. Они дошли до старой караванной дороги, заброшенной после того как столетие назад к Балидету был проложен новый путь – через Холустай. Караванщики не любили старый тракт по многим причинам, но больше всего из-за того, что он проходил через Восточный Такыр, самую засушливую пустыню Сикелии после Карах-Антара. Выбирая Холустайский Тракт, купцы предпочитали встретиться с керхами, от которых можно было хоть как-то откупиться, чем оказаться с пустыми бурдюками на раскаленной глиняной сковородке такыра. И хотя через неделю тропа должна была вывести их к истокам Мианэ, о реке Арлинг старался не думать. От воспоминаний о ее бурных порогах можно было сойти с ума.
Словно прочитав его мысли, ветер сыпанул ему в лицо горсть пыли, но халруджи успел наклониться. Вихрь пыли пронесся дальше, окутав облаком Сейфуллаха и врезавшись в Издегерда, который безуспешно попытался развернуть своего верблюда от ветра, но не успел. Капитан хлебнул песка, противно заскрипев им на зубах.
– Ах ты, пес ревучий! – невнятно выругался он, сплевывая на пышущий жаром такыр тягучую слюну. Плевок с шипением упал в сухую землю.
Тем временем, верблюд Джавада, который шел впереди, вдруг остановился.
– Глядите, – раздался голос Рома. – Здесь плита. Прямо на дороге лежит. На ней что-то написано, кажется, на керхар-нараге.
– «Мы, живущие в пустыне, сильны, горды и свободны», – прочитал подъехавший Издегерд. – Метка керхов. Эти сукины дети где-то рядом. Нужно поднажать, до Каньона недалеко осталось. А то мы здесь как прыщи на носу, со всех сторон видать.
– Это старая надпись, – вмешался Аджухам. – Кочевники свои памятники любят, кровью животных поливают, камни красивые оставляют, еду всякую. А этот чист, ни царапинки. Не было здесь керхов. Они все там, на Холустайском Тракте пасутся.
– Поехали, – махнул рукой Евгениус, остановив готовый разгореться спор, и отряд снова тронулся.
– Помоги нам, Господи, благослови твоей милостью, – прошептал Гренко, второй наемник из Фардоса.
Похоже, наемники не часто путешествовали по пустыням. Постоянные ветра и пустота, окружавшая их со всех сторон, заставляли бывалых вояк нервничать. На редких привалах они уже не сыпали шутками и не устраивали потешных драк. Арлинг их понимал. Каждый раз, когда под ногами расстилалось бескрайнее полотно пустыни, его наполняло чувство беспомощности. А вместе с ним – глубокое, беспощадное одиночество, не имевшее ни дна, на края. Близость Дороги Молчания, которая, если верить Большой Книге Махди, должна была проходить через Восточный такыр, настроения не улучшала.
«А ведь иман где-то рядом», – неожиданно подумалось ему. Пустошь Кербала находилась в полсотни арок от подножья Малого Исфахана. Если бы они немного отклонились от маршрута, то могли бы пролить свет на многие тайны. Но от его предложения заглянуть в цитадель Евгениус с Сейфуллахом единодушно отказались. Первый не хотел удлинять дорогу ради посещения каких-то отшельников, второй опасался идти к иману с людьми Канцлера.
И хотя Регарди понимал, что Аджухам прав, желание увидеть учителя еще долго не оставляло его в покое. Он не раз просыпался по ночам, борясь с искушением отправиться в Пустошь затемно, чтобы поутру вернуться обратно, и только огромным усилием воли заставлял себя оставаться в лагере.
Он был халруджи. И все его помыслы и интересы – это желания Сейфуллаха, который к цитадели идти не хотел. Значит, не должно было хотеться и ему, Арлингу.
***В одну из таких ночей, когда Регарди старательно повторял главы из книги Махди, стараясь не отвлекаться на неположенные мысли, тишину такыра вдруг прорезал голос имана. Учитель пел. Низкие ноты разливались по сухой глине, словно густое верблюжье молоко, затекая в каждую трещину и пропитывая высушенную землю жизнью. И хотя Арлинг не понимал слов, мелодию он узнал. Иман напевал ее, когда они виделись в последний раз в Школе Белого Петуха.
Это было так неожиданно, что какое-то время Регарди неподвижно лежал, боясь развеять приятный мираж. Но по мере того как минуты шли, а иман, допев грустную песню, принялся за военный марш Сикелии, ему стало не по себе. Голос учителя был таким настоящим, словно кучеяр стоял в десяти салях от лагеря. Халруджи даже показалось, что он ощущал на себе его взгляд. Когда иман закончил военный марш и принялся за колыбельную, Арлинг не выдержал и подскочил, но в тот же момент голос учителя затих, а вместо него запела Магда. Регарди так и остался стоять с сапогом в одной руке, которым он собирался запустить в невидимый мираж на горизонте. Это было слишком. Фадуна пела про безухого кота, который искал себе дом, и от ее голоса халруджи бросило в озноб. А он и забыл, что Магда выговаривала не все буквы, отчего ее речь звучала особенно трогательно.
– Ты чего? – возмутился проснувшийся Сейфуллах.
Заслушавшись, Арлинг случайно наступил ему на руку. Смутившись, он отодвинулся и забрался обратно под одеяло. Фадуна не умолкала, но сейчас было понятно, что слышал ее только он. Значит, снова галлюцинации. Жаль, что у него не нашлось времени удалить проклятую татуировку. Регарди давно подозревал, что причиной его миражей была краска, которую использовал драганский колдун Маргаджана.
– Если сам не спишь, зачем другим мешать? – не унимался Аджухам. – Я с трудом уснул, а вставать через два часа. Черт тебя дери, халруджи! И что мне теперь делать? Звезды считать?