Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ)

– Лучше имана? – ухмыльнулся Арлинг, довольный, что подловил друга, но Сахар серьезно кивнул, и, наклонившись, едва слышно прошептал ему на ухо.
– Я однажды видел, как они дрались.
– Сохо с иманом?
– Да! Сохо отбивал все атаки учителя с такой легкостью, словно сражался с ребенком. А когда ему надоело, обездвижил его одним касанием руки.
Регарди прикусил губу. Наверное, Сахар что-то напутал и истолковал увиденное по-своему. Например, учитель мог поддаться сыну.
– А что это за искусство такое? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал не сильно заинтересованно. Ведь ему было все равно, что там умел этот Сохо.
– Его называют «солукрай», – охотно пояснил керх. – Или «Последний Танец Изгнанного», но мне кажется, перевод уже в наше время придумали. Я как-то спросил о нем имана, на что он мне ответил…
Но что ответил учитель, Арлинг не расслышал, потому что гости вдруг закричали, одобрительно затопав ногами.
– Расскажи нам о Согдарии, Сохо! – закричал кучеяр, сидящий напротив. – Хотим знать, как живут северяне!
Поборов желание запустить в шумного гостя баранью лопатку из тарелки Сахара, Регарди наклонился к керху еще ближе:
– Так что тебе сказал иман?
– Ничего, – фыркнул керх. – Отправил бегать на стену, словно я провинился. До самой ночи. Но на следующий день я пришел к нему снова и повторил вопрос. И тогда он сказал, чтобы я забыл о солукрае, потому что человек должен оставаться человеком и всегда помнить о смерти. Однако со временем я все-таки вытащил из него то, что хотел. Так вот. Солукрай появился в тот день, когда Нехебкай был изгнан на землю. Бога жгло пламя мести, угрожая испепелить его самого и новый мир, куда он попал. И тогда, по совету Сомневающегося, он превратил свой гнев в танец. Так родился солукрай. Гнев Нехебкая прошел, но танец подглядели слуги, которые, несмотря на запрет своего хозяина, сохранили его для потомков. Со временем, солукрай превратился в одну из самых смертоносных боевых систем мира, просочившись от серкетов во многие секты. Например, к етобарам. Говорят, они обучают ему адептов с младенчества. Многие Скользящие считали, что это знание нужно предать забвению, и среди них был иман. Беркут думает, что это и было причиной того, что учитель ушел из пустоши, оставив служение Нехебкаю. «Забудь о солукрае, – сказал мне иман напоследок – ведь если стоишь прямо, кривая тень не страшна. Солукрай украл у меня сына, я не хотел бы потерять еще и ученика». Вот так. Больше мы об этом не разговаривали.
Сахар замолчал, но его рассказ только подогрел любопытство Арлинга. «Жаль, что здесь нет Финеаса», – подумалось ему. Уж кто должен был знать об этом солукрае, так это Фин. Кучеяр был помешан на боевых искусствах. Вот только Финеас был далеко, а Сохо, овладевший таинственным искусством боя, сидел в паре салей от него и ругал Согдарию.
– А кто его мать? – спросил Арлинг, вспомнив, что давно хотел разузнать о женщинах имана.
Но Сахар только пожал плечами.
– Одни болтают, что она была артисткой из бродячего цирка, другие считают, что она прислуживала жрецам в Пустоши. Я как-то пытался разговорить Атрею, но понял, что наступил еще на одну больную семейную мозоль. По слухам, жена имана оставила его с ребенком, едва оправившись от родов. Убежала то ли с бродячими керхами, то ли с караванщиками. В Балидет Тигр приехал уже без нее. Сохо тоже прожил с ним недолго. Как я понял из слов Атреи, иман что-то пропустил в его воспитании, увлекшись школой и Белой Мельницей. Когда Сохо исполнилось десять лет, мальчишка сбежал в Пустошь вместе с серкетом, который приехал на Летние Испытания. А обратно возвращаться уже не захотел. Не понимаю, за что иман его любит.
Арлинг понял, что слишком сильно вонзил ногти в ладонь, и заставил себя расслабиться. Жалость в голосе Сахара была предназначена иману, но ему казалось, что ее тугие плети впиваются в его собственную спину.
– Сколько ему сейчас? – спросил Регарди, поняв, что определить возраст Сохо по голосу не получится.
– Наверное, под тридцать, может, меньше, – пожал плечами Сахар. – Мне надо отлить, но сюда я, наверное, уже не вернусь. Ты тоже не засиживайся. Не думаю, что Сохо обидит наше отсутствие.
 
Арлинг кивнул, соглашаясь с керхом. Однако возвращаться в Дом Утра не было смысла. После того, что он узнал, у него вряд ли получится быстро заснуть. Его переполняли эмоции, а шрам в боку напоминал о себе короткими толчками боли.
«Не надо было столько жрать», – сердито подумал Регарди. Пожалуй, самая интересная часть пира кончилась. Ему тоже пора было уходить.
Он уже собирался встать с подушки, как вдруг трапезную наполнили давно забытые имена из прошлого. И хотя Арлинг думал, что они уже давно ничего не значили для него, ему внезапно стало не по себе. Словно из жаркой Сикелии его волшебным образом перенесло в заснеженную Согдиану, бросив головой в ледяную прорубь. Из нее было трудно выбраться в одиночку.
– Императору Седрику стоило родиться женщиной, – рассказывал Сохо, с трудом сдерживая смех. – Его новое стихотворение о бутоне розы, который не хотел распускаться, весьма популярно. Говорят, его зачитывают осужденным перед казнью в знак доброго отношения императора ко всем поданным. Предлагаю перенять этот обычай у наших соседей. Вы только представьте, как взлетит посещаемость казней. Я бы многое отдал, чтобы посмотреть на лицо висельника, которому перед смертью читают о прекрасном закате.
Над столами с изрядно поредевшими блюдами прокатился дружный смех, и довольный вниманием Сохо продолжил:
– Канцлер у них тоже веселый. Последняя столичная байка – о том, как он приказал напоить арвакских послов журависом и отправить пешком до Гундапакса, откуда многострадальных должен был забрать корабль. Война драганов с арваксами похожа на борьбу муравьев за огрызок яблока. Было бы что делить. Пара комков грязи, которые кто-то назвал островами. Согдария мельчает, стаптывается, грязнет в маразмах. В столице все давно покупается и продается. К примеру, я заплатил всего триста согдариев, чтобы попасть на Городской Совет, где чиновники отчитывались о проделанной за год работе. Их сочинения представляли не больший интерес, чем стихи императора, но мне хотелось посмотреть на Канцлера, этого человека-легенду, которого почему-то называют Бархатным. Должен признаться, я был разочарован. Может, раньше он и был Бархатным Человеком, но со временем его сильно поела моль. В его словах и поступках виден жалкий старик, который из последних сил цепляется немощными пальцами за штурвал власти. В его былом покрывале величия столько дыр, что не за горами тот день, когда порвутся последние нити, и перед нами окажется беспомощный скелет, который развалится от первого сквозняка.
«Браво, Сохо! – горько подумал Арлинг. – Какая речь, какие метафоры!». Ни слова лжи, все – правда. Элджерон всегда был таким – хитрым, злым, бессердечным. И старым. Отец был дряхлым уже тогда, когда все случилось. За минувшее время он должен был постареть еще больше.
Жизнь человека непрерывно убывает, и с этим ничего нельзя поделать, вздохнул Регарди, не понимая, отчего вдруг стало не хватать воздуха. Ведь ему было все равно, что считал этот напыщенный индюк о его бывшей родине. Арлинг уже давно не был драганом, впрочем, и кучеяром тоже. Быть ни там и ни тут – удел всех беглецов.
– Драганы вообще смешной народ, – продолжал Сохо. – Например, взять как они строят мосты. Нагонят солдат, крестьян, поставят палатки для охраны, которая следит, чтобы никто со стройки не убежал, и где-то во всем этом хаосе мелькает пара человек, пытающихся построить собственно мост. Я наблюдал такую картину в Ярле. А их медицина… Одно название. Мой слуга потерял ногу из-за того, что какой-то шарлатан в городской больнице неправильно обработал рану. Драганские врачи умеют только трупы вскрывать, в этом они мастера. Столько трудов по анатомии насочиняли. В одной местной лавочке я купил такую книжку, а потом показал ее знакомому лекарю из Самрии. Он очень удивился, не досчитав пары костей в запястье. А их еда – это отдельный разговор.