Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ)

Несмотря на то, что в распоряжении Арлинга было не меньше десятка комнат, почти все время он проводил в кабинете на углу дома. Ему нравилось большое, старинное окно с множеством щелей, которые пропускали звуки и запахи разбитого рядом сада. Под домом росла старая слива, и когда дул ветер – а в этих краях он был частым гостем, – ее корявые ветки загадочно скребли стекло, издавая причудливые, ни с чем несравнимые звуки. Если бы не сиделки, которые беспокоили его прогулками и обязательными лечебными процедурами в виде травяных ванн, он сидел бы в кресле у окна с утра до вечера, слушая сливу и ни о чем не думая.
Прислуга в приюте была хорошая – вежливая, внимательная и набожная. Во время передвижения по дому служанки всегда напевали песни из Золотого молитвенника Амирона, чтобы слепые могли их лучше слышать. Арлинг, которому эта книга успела надоесть еще в школе, требовал изменения репертуара, но его вежливо игнорировали. Вывод был понятен – правила приюта не обсуждались.
Если не считать их пения, сиделки были вполне милыми людьми. Как-то одна девушка даже предложила остаться с ним на ночь. Подумав, Регарди отказался. Она не обиделась, сказав, что зайдет позже, когда он заскучает. Арлинг не был уверен, что ему может стать скучно в таком месте, как Дом Света Амирона, но возражать не стал. Он часто представлял, что умрет просто так – сам по себе, в кресле у раскрытого окна, и это будет величайшим подарком жизни, который ему придется заслужить послушанием и терпением.
Приют во многом походил на рай – прекрасный сад, который изображали в церковных книгах служители Амирона. Воздух всегда был теплым и напоен сладкими ароматами цветов и фруктов. За окнами обители изумительными голосами пели птицы и ласково журчали фонтаны. С трудом вспомнив, что во время его отъезда из Согдианы город осаждала зима, Арлинг решил, что приют находился где-то в южных провинциях, в которых стояло вечное лето.
Правда иногда гармонию райских запахов и звуков нарушал ветер. Он приносил с собой соленые брызги моря, и хотя Арлинг не слышал шум волн, его тревожили запахи йода и водорослей. В такие моменты, он не мог найти себе места, меряя комнату шагами и отчаянно пытаясь понять, что было не так. Но стоило ветру утихнуть, как к нему возвращалось привычное равнодушие к миру.
Иногда его навещали доктора – то ли из приюта, то ли приглашенные Канцлером. Тогда дни протекали в причудливых медицинских ритуалах и приеме лекарств самых разных вкусовых оттенков. Порой ему казалось чудом, что его до сих пор не отравили, но он научился не замечать лекарских экспериментов, превратив их в часть повседневной жизни – как утреннее умывание или принятие пищи.
И еще в его жизни появилась трость. Регарди забрал ее, когда уезжал из родительского особняка в Согдиане, и сейчас не представлял, что делал бы без нее на огромной территории нового дома. В нем оказалось столько мебели, дверей и окон, что ему никак не удавалось запомнить расстояние между ними – приходилось полагаться на деревянное продолжение своей руки. Трость стала настоящим Арлингом Регарди, а он сам – лишь придатком, бесполезным куском плоти, который волочился за своим новым я, не отступая от него ни на шаг.
Во время обязательных прогулок по саду Арлинг слышал робкие шаги, глупые вопросы и легкие постукивания палок других слепых, но старательно их не замечал. В своем мире он был один.
И вот, однажды все изменилось.
День не заладился с самого утра. Разыгравшийся ночью шторм поломал много деревьев в саду приюта, убив и старую сливу. Дерево сдалось не без боя. Падая, оно разбило окно, зацепившись корявыми ветками за подоконник.
В результате, обедать Арлингу пришлось в южной столовой, где воняло цитрусовым мылом, опилки которого были разбросаны по декоративным полкам, украшавшим стены. Врачи приюта считали, что запах лимона улучшает память и обостряет зрение. Последнее Арлингу было бесполезно, а с памятью он перестал дружить еще в отцовском особняке в Согдиане. Здесь она ему была не нужна и подавно. Услужливые девушки-сиделки редко оставляли его одного, постоянно озвучивая окружающий мир. «Пять шагов до двери, господин», – подсказывали они ему, порхая рядом в готовности броситься на помощь в любой момент. – «А теперь порог, поднимите ножку, только осторожно». Он не всегда доверял им, пуская вперед трость, которая лишь доказывала, что врагов в божьем доме нет, и все хотят ему только добра. В особо ленивые дни Регарди забрасывал трость под кровать и цеплялся под руку какой-нибудь девицы, позволяя себя повсюду водить.
 
Тот день был один из таких – ленивых и ко всему равнодушных. Даже зарядивший с утра дождь был не в силах оживить его, хотя поваленная слива периодически сбивала Арлинга с умиротворенного настроения, мешая сосредоточиться. Он никак не мог понять, зачем ей это было нужно. Может, своим падением дерево дало ему знак? Например, что и ему ждать осталось не долго? Над этим стоило поразмыслить.
Так как в кабинете шла уборка, Арлинг остался в столовой, заняв место под полкой с мыльными стружками. Сейчас ему хотелось, чтобы голова работала лучше. Ответ витал где-то рядом. Но усилившийся к обеду шторм делал все, чтобы ему помешать. Дико завывал ветер, кидая в окна крупные градины вперемешку с ветками и сором, трещали ставни, гремели раскаты грома – ленивый день медленно наполнялся нервозностью и необъяснимой тревогой.
Такая буря не могла принести ничего хорошего. Когда ставни грохнули сотый раз, Арлинг не выдержал.
– Эй, там, – крикнул он сиделке, которая чем-то шуршала, напевая песню из молитвенника. – Закрой плотнее окно. Сколько можно терпеть этот шум?
– Господин хочет пройти в спальную? – сразу отозвалась девушка. – Там толстые стены и крепкие ставни, дождя почти не слышно.
– Никуда я не пойду, – упрямо возразил Регарди. – Надо просто закрыть ставни. В них, наверное, ветка застряла, вот и гремит. И перестань петь, я тебя об этом уже просил. Хочешь – пой в коридоре, здесь и без тебя шума хватает.
– Как скажите, господин, – промурлыкала сиделка. Арлинг давно выяснил, что местный персонал был сделан из прочнейшего булата. Их терпению можно было только позавидовать.
Перестав петь, сиделка прошла к окну, громко топая, чтобы он мог различить ее шаги сквозь бурю. Впрочем, из-за начавшегося града их было слышно с трудом. Арлингу казалось, что он попал внутрь огромного барабана, по которому во всю силу дубасил сумасшедший.
Вместо того чтобы прекратиться совсем, шум со стороны окна только усилился. Наверное, девица пыталась открыть ставни, чтобы вытащить застрявшую ветку. В конце концов, ей это удалось, потому что в столовую вдруг ворвался свист ветра и вихрь колючих брызг, которые вонзились в Арлинга ледяными иглами. Девушка оказалась на удивление неуклюжей: зачем было распахивать окно настежь? Регарди собирался возмутиться, но сиделка опередила его, заговорив осипшим мужским голосом:
– Отдохни, дорогуша… Черт побери, до чего хорошенькая! Ганс, положи ее на стол, на полу холодно. Слюни подбери, идиот, эта девушка не твоего пошива. Ну и гроза, ни черта не видно. Арлинг, ты здесь?
Регарди, который уже набрал полную грудь воздуха, чтобы огласить приют своим самым громким криком, резко выдохнул, выпустив из руки набалдашник трости. Палка с грохотом упала на пол, но гулявшая по столовой буря, поглотила звук, превратив трость в пушинку.
– Да закрой ты это паскудское окно, якорь тебе в глотку! – прокричал Абир Регарди, обращаясь то ли к себе, то ли к демону бури, который принес его на своих крыльях.
Ставни захлопнулись, словно по волшебству, и в столовой наступила почти тишина – буря смутно грохотала вдали, словно ее накрыли гигантской подушкой.
– Ва! Неужели ты? Дьявол сожри мою печень, тебя бы и родная мать не узнала, племянничек!
Дядя, наконец, заметил его и, не церемонясь, заключил в мокрые объятия – от него пахло дождем, выпивкой и пряным сикелийским табаком. Арлинг его не видел, но знакомые с детства запахи говорили за себя. Время шло, Абир оставался прежним.