Память, Скорбь и Тёрн

— Но кое-что из этого справедливо и по отношению ко мне тоже. Разве я предатель?
— Мириамель никого не предавала, Бог знает, и я знаю. — Изгримнур сверкнул глазами на Саймона. — Но после того, что сделал ее отец, ей не будут доверять. Люди хотят, чтобы на троне сидел тот, кому они могут доверять.
— Безумие! — Саймон хлопнул себя ладонями по бедрам, потом повернулся к ситхи. Он, казалось, был готов взорваться. — Что вы думаете об этом? — спросил он.
— Мы не касаемся такого рода дел смертных, — сказал Джирики немного скованно.
— Ты наш друг, Саймон, — добавила Адиту. — Все, что мы можем сделать, чтобы помочь тебе, мы сделаем. Как бы то ни было, к Мириамели мы испытываем только уважение, хотя знаем ее очень мало.
Саймон повернулся к троллю:
— Бинабик?
Маленький человек пожал плечами:
— Я не могу говаривать. Изгримнур и остальные должны иметь решение, чтобы улаживать это. Ты и Мириамель мои друзья — вы оба. Если ты желаешь советования — позже, Саймон, мы будем брать Кантаку и рассуждать.
— Рассуждать о чем? О том, что люди врут что-то о Мириамели?
Изгримнур откашлялся:
— Он хочет сказать, что поговорит с тобой о том, стоит ли тебе принимать корону Эркинланда.
Саймон обернулся, чтобы посмотреть на герцога. На этот раз, несмотря на всю свою новообретенную зрелость, молодой человек не мог скрыть своих чувств.
— Вы… вы предлагаете мне трон? — спросил он насмешливо и недоверчиво. — Вот оно, безумие! Мне? Кухонному мальчику?
Изгримнур не смог сдержать улыбки:
— Ты гораздо больше чем кухонный мальчик. Твоими подвигами уже полны песни и сказки между Эркинландом и Наббаном. Подожди, скоро к счету прибавится еще битва в башне.
— Эйдон, сохрани меня, — сказал Саймон с отвращением.
— Но есть и более важные вещи. — Герцог стал серьезным. — Тебя любят и знают. Ты не только сражался с драконом — ты храбро дрался за Сесуадру и Джошуа, и люди помнят это. А теперь мы можем сказать им, что в тебе течет кровь святого Эльстана, одного из самых любимых королей. В самом деле, если бы это не было правдой, я бы попытался выдумать это.
— Но ведь это ничего не значит! — взорвался Саймон. — Неужели вы полагаете, что я не думал об этом? Я судомой, которого немного учил очень умный и добрый человек. Мне повезло с друзьями. Я запутывался в ужасных вещах, делал то, что был вынужден делать, и выжил. И все это не имеет никакого отношения к моему прапра — сколько бы их там ни было — дедушке.
Изгримнур подождал немного после того, как Саймон закончил, давая ему возможность слегка остыть.
— Но неужели ты не видишь? — спросил герцог мягко. — Не имеет значения, меняет это что-нибудь или нет. Как я уже сказал, никакого значения не имеет, правда это или нет. Красный молот Дрора, Саймон, история Престера Джона была мифом — ложью! Мне самому пришлось бороться с этим открытием в последние несколько дней. Но разве это сделало его хоть немного меньше королем? Людям нужно во что-то верить. Если вы не дадите им веру, они возмутятся.
Сейчас они боятся будущего. Бóльшая часть мира была превращена в бойню, Саймон, и выжившие подозрительны к Мириамели из-за того, кто она, из-за незнания, что она делала раньше, и из-за того, что она молодая женщина, если уж говорить прямо. Бароны хотят, чтобы на троне сидел мужчина, сильный, но не слишком сильный, и они не хотят никаких гражданских войн по поводу того, какого мужа выберет царствующая королева. — Изгримнур протянул руку, чтобы коснуться руки Саймона, но передумал и убрал ее. — Выслушай меня. Люди, которые шли за Джошуа, любят тебя, Саймон, почти так же, как они любили принца. Может быть, в каком-то отношении даже больше. Ты знаешь, и я знаю, что совершенно безразлично, какая кровь течет в твоих жилах — в любом случае она красная. Но твоему народу нужна вера. Им холодно, больно, у них нет крыши над головой.
Саймон смотрел на него. Изгримнур не мог не чувствовать напора ярости молодого человека. Он действительно вырос. Он будет грозным человеком — нет, он уже такой.
 
— И вы хотите, чтобы ради этого я предал Мириамель? — спросил Саймон.
— Не предал, — сказал Изгримнур. — Я дам тебе несколько дней, чтобы подумать об этом. Потом я пойду и поговорю с ней сам. Завтра мы будем хоронить павших, и люди увидят нас вместе. Пока этого будет достаточно. — Герцог покачал головой. — Я не собираюсь лгать ей, Саймон, — это не в моих привычках, но я хотел, чтобы ты сперва выслушал меня. — Внезапно он почувствовал огромную жалость к молодому человеку.
Он, наверное, думал, что сможет спокойно зализать свои раны — а у него их очень много, у всех нас их много.
— Подумай об этом, Саймон, — заключил он. — Мы нуждаемся в тебе. Мы все. Будет достаточно трудно для меня снова собрать мое герцогство, не говоря уж о том, что будет с юным Варелланом, в Наббане и с теми, кто еще уцелел в Эрнистире. Все мы снова нуждаемся хотя бы в видимости защиты Верховного короля и в том, чтобы на троне в Хейхолте сидел кто-то, кому доверяют люди.
Он встал с низкой ступеньки, стараясь не показать, как сильно болит его спина, скованно поклонился Саймону, что само по себе было необычным, и, тяжело ступая, вышел через Тронный зал, оставив остальных собравшихся в полном молчании. Он чувствовал взгляд Саймона на своем затылке.
Помоги мне Бог, подумал Изгримнур, выходя на сумеречный двор. Мне нужен отдых. Долгий отдых.
При звуке шагов он оторвал взгляд от огня:
— Бинабик?
Она вышла на свет. Несмотря на холодную весеннюю ночь и пятна все еще не растаявшего снега, ноги ее были босыми. Плащ трепетал на ветру.
— Я не могла заснуть, — сказала она.
На мгновение Саймон запнулся. Он никого не ждал, а ее меньше всего. После дня поминовения Джошуа, Камариса, Изорна и остальных погибших Бинабик ушел провести вечер со Стренгъярдом и Тиамаком. Саймон остался один. Он сидел перед палаткой и думал. Ее появление, казалось, могло ему присниться, пока он смотрел в костер.
— Мириамель. — Он неловко поднялся. — Принцесса. Садись, пожалуйста. — Он жестом указал на камень у огня. Она села, поплотнее заворачиваясь в плащ.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она наконец.
— Я… — Он помолчал. — Я не знаю. Все так странно.
Она кивнула:
— Трудно поверить, что все кончено. Трудно поверить, что все они навсегда ушли.
Он неловко пошевелился, не зная, о друзьях или о врагах говорит принцесса.
— Осталась еще масса вещей, которые надо сделать. Люди разбрелись, мир перевернулся вверх ногами. — Саймон вяло махнул рукой. — Масса дел.
Мириамель наклонилась, протянув руки к костру. Саймон смотрел, как свет играет на ее тонком лице, и чувствовал, что его сердце безнадежно сжимается. Вся королевская кровь в мире может бежать по его жилам. Реки крови. Но это не имеет ровным счетом никакого значения, если ей на него наплевать. Ни разу за сегодняшний день, полный молитв об усопших, он не встретил ее взгляда. Даже их дружба, казалось, потускнела.
И поделом ей будет, если я позволю им заставить меня сесть на трон. Он отвернулся и посмотрел на огонь, чувствуя себя подавленным и ослабевшим. Но он принадлежит ей по праву. Она внучка Престера Джона. Какое имеет значение, что какой-то предок Саймона был королем два века назад?
— Я убила его, Саймон, — сказала она внезапно. — Я прошла такой долгий путь, чтобы поговорить с ним, чтобы попытаться дать ему знать, что понимаю… и вместо этого убила его. — В голосе ее звучала опустошенность. — Убила его.
 
Саймон лихорадочно думал, что сказать.
— Ты спасла нас всех, Мириамель.
— Он был хороший человек, Саймон. Резкий и вспыльчивый, может быть, но он был… до того, как моя мать… — Она быстро заморгала. — Мой родной отец!
— У тебя не было выбора. — Саймону невыносимо было видеть, как ей больно. — Ты ничего другого не могла сделать, Мири. Ты спасала нас.