Память, Скорбь и Тёрн
Сгусток тьмы повернулся посмотреть на него, потом поднял мерцающую руку. Саймон, видя страх Бинабика перед уничтожающим прикосновением, почувствовал, как его страх и ненависть снова возрастают. Он сражался с этим приливом ярости, сам не зная почему.
Ненависть сохраняла его живым в темных местах. Пять веков гореть во тьме! Ненависть — это все, что у него есть. И я тоже ненавидел. Я чувствовал, как он. Мы одинаковые.
Саймон пытался сохранить перед собой образ страдающего лица живого Инелуки. Это была правда, скрытая этим ужасным горящим существом. Ни одно создание во всем мироздании не заслуживало того, что случилось с Королем Бурь.
— Мне жаль, — прошептал он лицу в своей памяти. — Ты не должен был так страдать.
Волна энергии от Сверкающего Гвоздя внезапно уменьшилась. Существо, державшее Скорбь, повернулось к нему, и волны ужаса снова нахлынули на Саймона. Сердце его разрывалось.
— Нет, — простонал он и стал нащупывать внутри себя опору, чтобы стоять и жить. — Я буду… бояться тебя… но я… не буду тебя ненавидеть.
Наступил миг неподвижности, показавшийся Саймону годами. Потом сир Камарис медленно поднялся с колен и, покачиваясь, встал. В его руках Тёрн все еще пульсировал тьмой, но Саймон чувствовал, что течение его сил слабеет, как будто то, что чувствовал он сам, каким-то образом через точку соприкосновения мечей достигло и Камариса.
— Прощен… — выговорил старый рыцарь. — Да. Пусть все будет…
Что-то заколебалось в центре тьмы, которая была Королем Бурь. Алый свет уменьшился, потом погас. Пылающий красный туман просочился наружу, клубясь, как пчелиный рой. Из центра теней, окутанное дымом, возникло, мерцая, бледное видение короля Элиаса. Лицо его было искажено болью, клочья дыма вились в его волосах. Пламя металось по его накидке и рубашке.
— Отец! — Все существо Мириамели, казалось, вылилось в этом крике.
Король обратил на нее взгляд.
— Ах, Боже, Мириамель, — выдохнул он. Голос короля был не вполне человеческим. — Он ждал этого слишком долго. Он не отпустит меня. Я был глупцом, а теперь… пришла пора… отдавать долги… Прости… Дочь. — Он содрогнулся; на мгновение его глаза загорелись красным. — Он слишком силен… Его ненависть слишком сильна… Он… меня… не… отпустит…
Голова его начала падать. Во рту загорелся алый свет.
Мириамель закричала без слов и подняла руки. Саймон скорее почувствовал, чем увидел, как что-то со свистом пронеслось мимо него.
Оперенное белое древко торчало из груди Элиаса.
На секунду глаза короля снова стали глазами человека и его взгляд встретился со взглядом Мириамели. Потом лицо его исказилось, рев, громче любого грома, вырвался из раскрытого рта короля, и Элиас опрокинулся назад, в темноту. Рев превратился в громкий, разносящийся эхом вопль, которому, казалось, не будет конца.
На короткий миг Саймон ощутил невозможно холодное нечто, царапающееся там, где кровь дракона вошла в него, чтобы найти убежище в нем, поскольку прежний приют был потерян. Голод этого существа был всепоглощающим и безнадежным.
Нет. Тебе нет здесь места. Мысль Саймона эхом повторяла слова Бинабика.
Цепляющееся существо упало с беззвучным воплем.
Языки пламени поднимались вверх там, где стоял король. Ужасная холодная тьма была в их центре, но, пока Саймон в страхе следил за этим, она начала распадаться на мечущиеся тени. Мир снова накренился, и башня содрогнулась. Сверкающий Гвоздь пульсировал в его руке, потом растворился в черном вихре. И вот уже в руке Саймона была только пыль. Он поднес к лицу дрожащую руку, чтобы получше разглядеть сыпучий порошок, потом остановился, потрясенный.
Он снова мог двигаться!
Кусок камня с потолка над головой упал около него, осыпав брызгами осколков. Саймон сделал неуверенный шаг. Колокольня была охвачена пламенем, как будто горели сами камни. Один из почерневших колоколов вывалился из связки под потолком и рухнул на пол, пробив дыру в каменных плитах. Смутные фигуры метались вокруг него, их движения были искажены стенами пламени.
Чей-то голос звал его по имени, но он стоял в самом центре огненного хаоса и не знал, куда повернуть. Вихрящееся небо появилось в неровном отверстии над его головой, когда упал еще один камень. Что-то ударило его.
13
СПРЯТАННЫЕ ОТ ЗВЕЗД
Тиамак стоял, переминаясь с ноги на ногу, и ждал. Герцог терпеливо выслушал двух тритингов, потом кивнул и ответил; они повернулись и ушли к лошадям сквозь тающий снег, оставив герцога и вранна одних у огня. Когда Изгримнур поднял глаза и увидел посетителя, он сделал все, что мог, чтобы улыбнуться.
— Тиамак, ты почему там стоишь? Милость Эйдона, парень, садись. Грейся. — Герцог попытался изобразить приветственный жест, но повязка на руке помешала этому.
Тиамак подошел, хромая, и сел на бревно. Некоторое время он молча держал руки над огнем, потом сказал:
— Изорн… Мне так жаль…
Изгримнур отвернулся, глаза его покраснели, и он стал смотреть через туманный берег на Кинслаг. Прошло много времени, прежде чем он заговорил:
— Я не знаю, как скажу моей Гутрун. Ее сердце будет разбито.
Молчание затягивалось. Тиамак ждал, не зная, следует ли ему сказать что-нибудь еще. Он знал Изгримнура гораздо лучше, чем его высокого сына, с которым говорил только однажды, в шатре Ликимейи.
— Не он один погиб, — сказал наконец Изгримнур и потер переносицу. — И осталось немало живых, о которых надо позаботиться. — Герцог поднял ветку и бросил ее в огонь, потом яростно моргнул. Слезы блеснули в его глазах. Молчание снова затянулось, становясь почти пугающим. Потом Изгримнур нарушил его: — Ах, Тиамак, почему не я? У него вся жизнь была впереди. А я старик. Моя жизнь прожита.
Вранн покачал головой. Он знал, что на этот вопрос не было ответа. Никто не может проникнуть в помыслы Тех, Кто Наблюдают И Творят. Никто.
Герцог провел рукавом по глазам, потом откашлялся.
— Хватит. Время оплакивать у нас еще будет. — Он снова повернулся к Тиамаку, и вранн понял, что Изгримнур прав. Герцог действительно был старым человеком, давно миновавшим дни своего расцвета. Только его огромная жизненная сила могла скрыть это, а теперь, когда опора была выбита у него из-под ног, он сразу сдал. Тиамак был в ярости, что такой хороший человек должен так страдать.
Но страдали все, сказал он себе. Теперь время собраться с силами, чтобы пытаться понять то, что произошло, и решить, что делать дальше.
— Расскажи мне, что случилось, Тиамак. — Герцог заставил себя сесть прямо, пытаясь вернуть самообладание, в котором он явственно нуждался. — Расскажи мне, что ты видел.
— Мало что я могу рассказать, чего вы… — начал вранн.
— Просто рассказывай. — Изгримнур нашел более удобное положение для своей сломанной руки. — У нас есть немного времени до прихода Стренгъярда, но с ним, я думаю, ты уже поговорил.
Тиамак кивнул:
— Когда накладывал целебную мазь на его раны. Всем есть что рассказать, но не так-то уж это приятно слушать. — Он немного собрался с мыслями, потом начал: — Я шел вместе с ситхи, как казалось, очень долго, а потом мы нашли Джошуа…
— Значит, ты думаешь, что Джошуа был уже мертв? — Спокойствие глубокого голоса герцога не могло скрыть его горестной нервозности. Его здоровая рука непрестанно подергивала бороду, которая казалась поредевшей и всклокоченной, как будто за последние дни ее дергали слишком часто.
Тиамак грустно кивнул:
— Король очень сильно ударил его мечом по шее. Я слышал ужасный сухой треск, когда он ударил, и потом кровь… — Маленький человек содрогнулся. — Он не мог выжить.
Изгримнур на мгновение задумался.
— Ах, что ж. — Он покачал головой. — Надо благодарить Узириса Эйдона за то, что Джошуа по крайней мере не страдал. Несчастный человек, я так любил его. Несчастный конец. — Он поднял глаза, услышав далекий крик, и снова повернулся к вранну: — И ты тоже был оглушен и лежал без сознания.