Память, Скорбь и Тёрн

— Это ты шел за мной и Саймоном в лесу?
— Да. И через Стеншир и Фальшир тоже. Только когда этот присоединился к вам, — он кивнул на Бинабика, — мне пришлось держаться подальше. У его волка хороший нос.
— Ты не особенно помог, когда огненные танцоры схватили нас.
Кадрах содрогнулся.
— Я потерял ваш след после Хасу Вейла. То, что я нашел вас снова, — чистое везение. Если бы вы не пришли к Святому Сутрину, где мне предоставил приют этот радушный сумасшедший Дометис, думаю, мы никогда бы уже не встретились. — Он снова хрипло засмеялся. — Подумайте об этом, моя леди. Ваша удача отвернулась от вас, когда вы вошли в Божий дом.
— Хватит. — Мириамель теряла терпение, слушая бесконечное самоуничижение Кадраха. — Ты здесь. Что теперь?
Прежде чем монах успел ответить, шаркая подошел Джисфидри. Дворр скорбно посмотрел на Кадраха, потом повернулся к Мириамели и Бинабику:
— Этот человек прав в одном. Снаружи находится кто-то еще. Хикедайя пришли.
При этих словах воцарилось молчание.
— Ты уверен? — Мириамель почти не надеялась, что дворры могут ошибиться, но мысль о том, что снаружи их поджидают мертвеннолицые норны, была ужасной. Белые лисицы достаточно напугали ее как персонажи рассказов о падении Наглимунда, но на Хасу Вейле она увидела их сама. И Мириамель меньше всего хотела увидеть их снова. Ее ужас, немного уменьшившийся от удивления при появлении Кадраха, теперь вернулся. Она внезапно начала задыхаться. — Ты уверен, что это норны, а не просто солдаты моего отца?
— Этого человека мы не ожидали, — сказал Джисфидри. — Но мы знаем, что движется по нашим туннелям. Пока дверь удерживает их снаружи, но это скоро может перемениться.
— Если это ваши туннели, вы должны знать путь, которым мы можем бежать!
Дворр промолчал.
— С вероятностью, мы имеем должность использовать камни, которые собирали, — сказал Бинабик. — Мы должны помыслить о попытке сбегать до того, как придет еще очень больше наших врагов. — Он повернулся к Джисфидри: — Можете ли вы говаривать, сколь много их там, снаружи?
Дворр мелодично просвистел что-то жене. Выслушав ее ответ, он повернулся:
— Примерно число пальцев одной руки. Но это не надолго так.
— Так мало? — Мириамель выпрямилась. — Мы должны драться! Если твои люди помогут нам, мы, конечно, перебьем их и убежим.
Джисфидри отпрянул в замешательстве:
— Я говорил вам. Мы не сильные. Мы не сражаемся.
— Слушайтесь тинукедайя, — холодно сказал Кадрах. — Не такая уж большая разница, конечно, но я лично предпочитаю ждать конца здесь, а не быть наколотым на пику одного из Белых лисиц.
— Но ведь конец обязательно наступит, если мы будем ждать. А вот если попытаться бежать, у нас может быть хоть какой-то шанс!
— Шансов нет в любом случае. По крайней мере, здесь мы можем спокойно и с достоинством умереть по собственному выбору — тогда, когда нас это устроит.
— Как можно быть таким трусом! — закричала Мириамель. — Ты же слышал Джисфидри! Полдюжины норнов, самое большее. Это не конец света.
Кадрах повернулся к ней. Скорбь, отвращение и плохо скрываемая ярость боролись на его лице.
— Не норнов я боюсь, — сказал он. — А именно конца света.
Мириамель услышала что-то необычное в его тоне, что-то не похожее даже на его обычный пессимизм.
— О чем ты говоришь, Кадрах?
— О конце света, леди, — повторил он и глубоко вздохнул. — Если бы вы, и я, и этот тролль могли убить всех норнов Хейхолта и всех норнов Пика Бурь к тому же, это все равно не имело бы никакого значения. Слишком поздно, чтобы что-нибудь делать. И всегда было слишком поздно. Мир, зеленые поля Светлого Арда, люди его стран — все это обречено. И я знал это еще до того, как встретил вас. — Он умоляюще поднял глаза. — Конечно, я озлоблен, Мириамель. Конечно, я почти безумен. Потому что я знаю совершенно точно, что надежды нет.
Саймон проснулся от смутных безумных снов в полной темноте. Поблизости кто-то стонал. Каждая клеточка его существа болела, и он с трудом мог пошевелить руками и ногами. Долгое мгновение он был уверен, что, пойманный и связанный, лежит в темном погребе, но в конце концов вспомнил, где находится.
 
— Гутвульф, — проскрипел он. Стоны не смолкали.
Саймон перевернулся на живот и пополз на звук. Его распухшие пальцы коснулись чего-то. Он остановился и стал осторожно ощупывать это, пока не обнаружил бородатое лицо Гутвульфа. Слепой горел в лихорадке.
— Граф Гутвульф, это Саймон. Вы спасли меня.
— Их дом горит! — Голос Гутвульфа был полон ужаса. — Они не могут убежать! Чужеземцы с черным железом стоят у ворот!
— У вас тут есть вода? Еда?
Он чувствовал, что слепой пытается сесть.
— Кто здесь? Ты не можешь взять его. Он поет для меня! Для меня!
Гутвульф что-то схватил, и Саймон почувствовал, как острый металл скользнул по его руке. Он выругался, поднес руку к губам и ощутил вкус крови.
Сверкающий Гвоздь. Невероятно. У этого бьющегося в лихорадке слепца Сверкающий Гвоздь.
На мгновение Саймону захотелось просто выхватить меч из ослабевших рук Гутвульфа. В конце концов, кто важнее — этот сумасшедший или все народы мира? Но, кроме того, что ему не очень-то нравилась идея украсть меч у беспомощного, больного человека, который спас ему жизнь, Саймон был безнадежно затерян где-то в туннелях под Хейхолтом без света и еды. Если по какой-нибудь непонятной причине слепой граф не хранит у себя факела или фонаря, то без Гутвульфа, знающего эти лабиринты, он может целую вечность пробродить тут, в темноте. И что толку тогда будет в Сверкающем Гвозде?
— Гутвульф, у тебя есть факел? Кремень и огниво?
Граф снова бормотал что-то невнятное. Саймону не удалось услышать ничего полезного. Он отвернулся и начал обыскивать пещеру, морщась и стеная от боли при каждом движении.
Место, где спал Гутвульф, было очень небольшим, дюжина шагов в любом направлении — если бы Саймон мог встать на ноги и шагать. Он нащупал нечто похожее на мох в щелях камня у самого пола. Он отломил кусочек и понюхал его. Он не показался Саймону тем же растением, которое поддерживало его в разрушенных залах Асу’а. Он положил немного на язык, потом выплюнул. Вкус показался ему еще более омерзительным, чем у того мха. Тем не менее живот у него очень болел, и Саймон не сомневался, что скоро предпримет новую попытку. Кроме тряпья, разбросанного по неровному каменному полу, у Гутвульфа, видимо, было не много вещей. Саймон нашел нож, половина лезвия которого была отломана. Когда он захотел засунуть оружие за пояс, то внезапно обнаружил, что на нем нет ни пояса, ни вообще другой одежды.
Голый, затерянный в темноте. Ничего не осталось от Саймона, кроме Саймона.
Он был обрызган кровью дракона и после этого все равно оставался Саймоном. Он видел Джао э-Тинукай, сражался в великой битве, его целовала принцесса — и все это время он оставался в той или иной степени тем же кухонным мальчиком. Теперь у него отняли все — оставив только то, с чем он начал.
Саймон засмеялся: сухой, хриплый звук. Была некая новая свобода в том, чтобы иметь так мало. Если он проживет следующий час — это будет победой. Он убежал с колеса. Что еще с ним могут сделать?
Он положил сломанный нож у стены, чтобы потом легко найти его, и продолжил свои поиски. Он нашел еще несколько вещей, но не понял, для чего они предназначались: странной формы камни, казавшиеся слишком причудливыми для созданных природой, куски разбитой глиняной посуды, щепки, даже скелеты каких-то маленьких животных. И, только дойдя до противоположной стены пещеры, он обнаружил кое-что действительно полезное. Его онемевшие, негнущиеся пальцы коснулись чего-то мокрого. Он отдернул руку, потом снова медленно протянул ее. Эта была каменная миска, наполовину наполненная водой. На земле рядом с ней, прекрасное, как чудо из книги Эйдона, лежало то, что показалось Саймону куском черствого хлеба.
 
Саймон уже поднес хлеб ко рту, когда вспомнил о Гутвульфе. Он помедлил, живот его бушевал, потом отломил кусок, окунул его в воду и положил в рот. Он съел еще два маленьких кусочка таким же образом. Потом, осторожно держа миску в дрожащей руке, пополз туда, где лежал Гутвульф. Саймон окунул пальцы в воду и влил несколько капель в рот графа; слепой жадно проглотил их. Потом он взял кусочек хлеба, смочил его и скормил своему подопечному. Гутвульф не закрыл рот и, видимо, не смог ни прожевать, ни проглотить еду. Тогда Саймон вытащил хлеб у него изо рта и съел сам. Он чувствовал, что силы на исходе.