Память, Скорбь и Тёрн

— Эйдон, сохрани нас! Это ужасно!
Джошуа слабо улыбнулся:
— Да уж. Только сумасшедший мог выйти в море в такой шторм.
— Не шути, — встревоженно зарычал Изгримнур. — Не надо шутить с кораблями и бурями.
— А я и не шутил. — Принц схватился за свое кресло, когда каюта снова накренилась. — Разве мы не сумасшедшие, раз так боимся звезды в небе, что очертя голову несемся в бой?
Герцог покрылся красными пятнами.
— Мы уже здесь. Видит Бог, я этого не хотел, но мы здесь.
— Здесь, — согласился Джошуа. — И будем благодарить Бога, что Воршева, дети и твоя Гутрун в безопасности в Наббане.
— В безопасности, пока туда не добрались ганты. — Изгримнур вздрогнул, вспомнив отвратительное гнездо. — В безопасности, если только килпы не решат вылезти на землю.
— Ну так кто из нас больше беспокоится? — мягко спросил Джошуа. — Вареллан, как мы знаем, способный молодой человек, большая часть легионов Зимородка осталась с ним, и наши леди в гораздо большей безопасности, чем мы.
Корабль содрогнулся и нырнул носом. Изгримнур почувствовал, что должен говорить, делать все, что угодно, только бы не слышать того, что казалось ему треском разваливающихся балок.
— Я кое-что подумал. Если ниски какие-то там родственники бессмертных, как сказала Мириамель, какого черта мы должны доверять им? Почему, собственно, мы так уверены, что они предпочтут наших эльфов этим дьяволам норнам?
Как бы в ответ на эти слова, песня ниски, чуждая и могущественная, снова возвысилась над воем ветра.
— Но это так, — громко сказал Джошуа. — Одна из морских наблюдательниц отдала свою жизнь, чтобы Мириамель могла бежать. Какие еще доказательства тебе нужны?
— Они не удерживают килп так далеко, как мне бы хотелось. — Он сотворил знак древа. — Джошуа, на нас нападали уже трижды!
— И не сомневаюсь, что напали бы еще множество раз, если бы не Нин Рейсу и ее брат и сестра. Ты был на палубе. Ты видел, что море кишит этими проклятыми тварями. Оно задыхается от них.
Изгримнур мрачно кивнул. Он, конечно, видел килп, и даже слишком много, снующих вокруг флотилии, как угри в бочке. Они вползали на борт флагмана уже несколько раз, причем один раз средь бела дня.
Несмотря на боль в ребрах, герцог сам убил двух ухающих тварей и потом провел немало времени, смывая маслянистую, дурно пахнущую кровь с рук и лица.
— Знаю, — сказал он наконец. — Как будто их послали наши враги, чтобы удерживать нас.
— Может быть, так оно и есть. — Джошуа налил немного вина себе в чашку. — Мне кажется странным, что килпы поднялись на поверхность и ганты расползаются из болот одновременно. У нашего врага длинные руки, Изгримнур.
— Маленький Тиамак верит, что это происходило в гнезде гантов, когда мы нашли его. Что Пик Бурь каким-то образом использовал его и других враннов, чтобы говорить с этими жуками. — От воспоминания об односельчанах Тиамака, использованных гантами, как свечи, а потом выброшенных, и о сотнях наббанайских моряков, которых килпы утащили в глубины, у Изгримнура сжимались кулаки и хотелось кого-нибудь ударить. — Что же это за демон, который делает такие вещи, Джошуа? Что же это за враг, которого мы не видим и не можем ударить?
— Величайший враг. — Принц пригубил вино, качнувшись, когда корабль снова нырнул. — Враг, которого мы должны разбить любой ценой.
Дверь каюты распахнулась. С трудом удерживаясь на ногах, Камарис вошел, царапая дверь ножнами. С плаща старого рыцаря текла вода.
— Что сказала Нин Рейсу? — спросил Джошуа, наливая ему вина. — Продержится ли «Жемчужина Эметтина» еще одну ночь?
Старик осушил чашку и рассматривал осадок.
— Камарис! — Джошуа двинулся к нему. — Что сказала Нин Рейсу?!
Через мгновение рыцарь поднял глаза:
— Я не могу спать.
Принц обменялся расстроенными взглядами с Изгримнуром.
— Не понимаю.
— Я был наверху, на палубе.
Изгримнур подумал, что в этом не приходится сомневаться, глядя на лужи воды на полу каюты: старый рыцарь казался еще более рассеянным, чем обычно.
— Что случилось, Камарис?
— Я не могу спать. Меч в моих снах. — Он судорожно сжимал рукоять Тёрна. — Я слышу, как он… поет мне. — Камарис вытянул из ножен часть чистой темноты. — Я носил его многие годы. — Он с трудом находил слова. — Я… чувствовал это иногда, особенно в бою, но никогда так. Я думаю… я думаю, он живой.
 
Джошуа недоверчиво посмотрел на клинок:
— Может быть, тебе лучше не носить его, Камарис? Ты все равно будешь вынужден снять его достаточно скоро. Положи меч куда-нибудь в безопасное место.
— Нет, — старик покачал головой, голос его был тяжелым. — Нет, я не смею. Есть вещи, которым надо научиться. Мы не знаем, как обратить Великие Мечи против нашего врага. Как ты сказал, это время быстро приближается. Может быть, я смогу понять его песню. Может быть…
Принц поднял руку, как бы собираясь спорить с ним, потом опустил ее.
— Делай то, что считаешь нужным. Ты хозяин Тёрна.
Камарис медленно поднял глаза:
— Да? Я думал так когда-то.
— Давай-ка выпей еще вина, — вступил в разговор Изгримнур. Он хотел было подняться со стула, но решил не делать этого. Сражение с килпами замедлило его выздоровление. Поморщившись, он сделал Джошуа знак снова наполнить чашу старика. — Трудно не чувствовать себя в ловушке, когда завывает ветер и море швыряет нас, как игральные кости.
— Изгримнур прав, — улыбнулся Джошуа. — Вот, выпей. — Каюта снова накренилась, и вино выплеснулось ему на запястье. — Выпей, пока в чашке больше, чем на полу.
Камарис долго молчал.
— Я должен поговорить с тобой, Джошуа. На моей душе тяжесть. — (Озадаченный, принц ждал.) Лицо рыцаря было почти серым, когда он повернулся к герцогу: — Пожалуйста, Изгримнур, я должен поговорить с Джошуа наедине.
— Я твой друг, Камарис, — сказал герцог. — Если кого-то и можно винить за то, что ты оказался здесь, так это меня. Если что-то не дает тебе покоя, я хотел бы помочь.
— Этот стыд жжет меня. Я бы не стал говорить Джошуа, но ему нужно это услышать. Даже когда я лежу без сна, боясь того, что будет делать меч, Бог наказывает меня за мой тайный грех. Я молюсь, чтобы он дал мне силы понять Тёрн и его братьев-мечей, если я поступлю правильно. Но, пожалуйста, не вынуждай меня обнажать этот позор и перед тобой. — Камарис выглядел действительно старым, лицо его обмякло, глаза блуждали. — Пожалуйста, я умоляю тебя.
Смущенный и сильно испуганный, Изгримнур кивнул:
— Как хочешь, Камарис, конечно.
Изгримнур раздумывал, стоит ли ему еще некоторое время подождать в низком коридоре, когда дверь каюты распахнулась и вышел Камарис. Старый рыцарь стремительно пробежал мимо, сгорбившись, чтобы не задеть низкий потолок. Прежде чем Изгримнур успел хотя бы начать спрашивать, Камарис уже исчез за поворотом, стукаясь то об одну, то об другую стену, когда «Жемчужина Эметтина» вздрагивала в объятиях бури.
Изгримнур тихо постучался в дверь каюты. Никто не ответил, и герцог осторожно открыл ее. Принц смотрел на лампу, лицо его было потрясенным, как лицо человека, увидевшего собственную смерть.
— Джошуа?
Принц встал, точно его дернули за веревочку. Он, казалось, полностью потерял присутствие духа. Голос его был безжизненным и ужасным:
— Уходи, Изгримнур. Дай мне побыть одному.
Герцог помедлил, но выражение лица Джошуа убедило его. Что бы ни произошло в каюте, он ничего не мог сделать для принца, кроме как оставить его одного.
— Пошли за мной, когда понадоблюсь. — Изгримнур вышел. Джошуа не поднял глаз, не заговорил. Он продолжал смотреть на лампу, как будто только ее свет мог вывести его из беспредельной тьмы.
 
Насколько могла судить Мириамель, она провела с дворрами уже несколько дней. В каменной крепости под Хейхолтом ничего нельзя было сказать с уверенностью. Застенчивые подземные жители продолжали хорошо с ней обращаться, но по-прежнему отказывались освободить ее, Мириамель спорила, умоляла, даже бушевала целый час, крича и угрожая. Когда ее ярость утихла, дворры горестно переговаривались между собой. Они, казалось, были удивлены и расстроены ее поведением, так что ей даже стало стыдно, но ее смущение прошло так же быстро, как и ярость.