Память, Скорбь и Тёрн

— Тут есть что-нибудь, что она обычно носит с собой или надевает на шею? — спросила Кира’ату. — Какой-нибудь амулет или другая вещь…
— Не могу припомнить ничего такого… Может быть, ей нужна вода?
Ситхи покачала головой:
— Я давала ей пить.
Эолейр наклонился и начал рассеянно шарить в седельных сумках, где лежали ее вещи. Он вынул теплый шерстяной шарф и прижал к ладоням Мегвин, но она только на мгновение замерла, прежде чем оттолкнуть его. Потом ее руки снова стали перебирать край одеяла, она издавала невнятное горловое бормотание.
Отчаянно желая хоть чем-то помочь девушке, он начал вытаскивать из ее сумок другие вещи, по очереди поднося их к ее рукам: миску, деревянную птицу, которую Мегвин, по всей видимости, забрала из резного зала Таига, даже рукоять ножа в ножнах. Эолейр огорчился, обнаружив нож. Боясь, что ее помутившийся разум может сыграть с ней плохую шутку, он в свое время запретил ей брать его из Эрнисадарка. Она пренебрегла его просьбой. Но ни одна из этих вещей не успокоила Мегвин. Движения ее рук были быстрыми и сердитыми, как у маленького ребенка, но лицо оставалось пустым.
Наконец его пальцы нащупали что-то тяжелое. Он вынул и увидел кусок дымчатого камня.
— Что это? — Голос Кира’ату прозвучал неожиданно резко.
— Это подарок двернингов. — Он поднял камень, чтобы она могла разглядеть его. — Видите, Джисфидри вырезал на нем имя Мегвин, во всяком случае так он мне сказал.
Кира’ату взяла камень у него из рук и стала вертеть его в тонких пальцах.
— Это действительно ее имя. Здесь руны тинукедайя. Вы сказали — двернинги?
Эолейр кивнул:
— Я отвел Джирики в их город под землей. Мезуту’а. — Он взял камень и держал его, взвешивая в руке и наблюдая, как свет огня теряется в его глубинах. — Я не знал, что она взяла это с собой.
Мегвин внезапно застонала. Глубокий звук заставил графа вздрогнуть Он быстро повернулся к постели. Она застонала еще раз, и теперь, казалось, в стоне были отдельные невнятные слова.
— Потеряна, — пробормотала Кира’ату, пододвигаясь к принцессе.
Сердце Эолейра сжалось:
— Что вы имеете в виду?
— Это то, что она сказала. Она говорит на языке Сада.
Граф смотрел на изборожденный морщинами лоб Мегвин. Губы ее снова задвигались, но получилось только бессловесное шипение. Голова ее металась по подушке. Внезапно руки девушки вытянулись и заскребли по рукам Эолейра. Когда он отпустил камень, чтобы взять их, она подхватила подарок дворров и положила его себе на грудь. Ее лихорадочные движения прекратились, она затихла. Глаза Мегвин были по-прежнему закрыты, но казалось, что теперь она снова спокойно спит.
Потрясенный, Эолейр смотрел на это. Кира’ату нагнулась, пощупала лоб больной, потом понюхала ее дыхание.
— Все в порядке? — выговорил граф.
— Она не приблизилась к нам. Но она отдохнет некоторое время. Я думаю, этот камень и есть то, что она искала.
— Но почему?
— Я не знаю. Я поговорю с Ликимейей и ее сыном и, может быть, с кем-нибудь еще, у кого есть знания. Ничего не изменилось, Эолейр, она все такая же. И все-таки, возможно, что там, где она сейчас — на Дороге ли снов, в другом ли месте, — она менее испугана. Это уже кое-что.
Она подтянула одеяло повыше, прикрыв руки Мегвин, сжимавшие камень дворров, как будто он был частью ее существа.
— Вы должны отдохнуть, граф Эолейр. — Ситхи двинулась к дверям. — Вы не принесете ей никакой пользы, если тоже заболеете.
Холодный воздух ворвался в палатку, когда клапан открылся и закрылся за ней.
Изгримнур наблюдал, как Ликтор Веллигис покидает тронный зал. Носилки огромного человека несли восемь гримасничающих от натуги гвардейцев. Перед ними, как и при появлении Ликтора в зале, шла процессия священников с курильницами и разными святыми вещами. Изгримнур подумал, что они напоминают бродячую ярмарку, переходящую из города в город. Освобожденный от необходимости преклонять колени благодаря своим ранам, он наблюдал службу нового Ликтора, уютно устроившись в стоящем у стены кресле.
 
Камарис, несмотря на свой благородный и величественный вид, казалось, чувствовал себя неловко на высоком герцогском троне. Джошуа, стоявший на коленях около кресла, пока Ликтор Веллигис раздавал благословения, поднялся.
— Так. — Принц отряхнул колени. — Мать Церковь признала нашу победу.
— А какой выбор был у Матери Церкви? — прорычал Изгримнур. — Мы действительно победили. Веллигис всегда ставит на фаворита — любого фаворита.
— Он Ликтор, герцог Изгримнур, — непреклонно сказал Камарис. — Наместник Бога на земле.
— Камарис прав. Кем бы он ни был раньше, теперь Веллигис стоит у престола Всевышнего. Он заслуживает нашего уважения.
Изгримнур недовольно хмыкнул:
— Я старый больной человек, и я знаю то, что знаю. Я могу уважать его, но не любить. Разве твой брат стал хорошим королем после того, как занял трон из костей дракона?
— Никто никогда не утверждал, что корона делает ее обладателя безгрешным.
— Попробуй-ка скажи это большинству королей, — фыркнул Изгримнур.
— Пожалуйста, — Камарис поднял руку, — прекратите. У нас был тяжелый день, и многое еще нужно сделать.
Изгримнур посмотрел на старого рыцаря.
Он действительно выглядел таким усталым, каким риммер его еще никогда не видел. Казалось бы, освобождение Наббана от убийцы его брата должно было обрадовать Камариса, но на деле из старика словно выкачали все жизненные силы.
Как будто он знает, что выполнил часть своего предназначения — но только одну часть. Он хочет отдохнуть, но еще не может. Герцог подумал, что он наконец понял, в чем дело. А я-то все думал, почему он такой странный, такой отстраненный? Он не хочет жить. Он здесь только потому, что верит, что сперва должен закончить работу, назначенную ему Богом. Конечно, Камарису тяжело было обсуждать Божью волю, даже если речь шла всего-навсего о характере Ликтора. Он думает о себе как о мертвеце. Изгримнур подавил дрожь. Одно дело — мечтать о покое, об избавлении, и совсем другое — чувствовать, что ты уже мертв. Герцог вдруг подумал, что Камарис, наверное, больше, чем кто-либо из них, понимает Короля Бурь.
— Очень хорошо, — говорил Джошуа. — Остался всего один человек, которого мы должны повидать. Я поговорю с ним, Камарис, если ты не возражаешь. Я уже думал об этом.
Старый рыцарь равнодушно махнул рукой. Его глаза под густыми бровями были прозрачны, как льдинки.
Джошуа сделал знак пажу, и двери распахнулись. Когда внесли носилки графа Страве, Изгримнур снова сел и поднял кружку пива, которую он прятал за креслом во время посещения Ликтора. Потом сделал долгий глоток. Снаружи уже смеркалось, и высокие окна были закрыты ставнями, потому что океан у подножия дворца стегала буря. На стенах горели факелы. Изгримнур знал, что стены комнаты окрашены нежными цветами моря, песка и неба, но в свете факелов все казалось грязным и запущенным.
Страве подняли с носилок, его кресло поставили у основания трона. Граф улыбнулся и склонил голову:
— Герцог Камарис, приветствую вас на вашем законном месте. Вас очень не хватало, мой лорд. — Он повернул белоснежную голову: — И принц Джошуа, и герцог Изгримнур! Для меня большая честь, что вы захотели встретиться со мной. Такое благородное общество!
— Я не герцог, граф Страве. Я не принял титула, я только отомстил за смерть моего брата.
Джошуа вышел вперед:
— Не обращайте внимания на его скромность, граф. Именно Камарис правит здесь.
Улыбка Страве стала шире, морщины вокруг глаз углубились. Изгримнур подумал, что он выглядит как самый добрый дедушка, какого когда-либо создавал Бог. Ему стало интересно, упражняется ли граф перед зеркалом.
 
— Я рад, что вы приняли мой совет, принц Джошуа. Как видите, во время правления Бенигариса здесь действительно было много недовольных. Когда я поднимался из доков, люди на площади танцевали.