Память, Скорбь и Тёрн

У нее перехватило дыхание. Внезапный холод сковал ее сердце.
— Нет, Саймон, — прошептала она. — Не говори так.
— Но это правда! Я думаю, что всегда любил тебя — с тех самых пор, как увидел высоко на башне, с солнцем в волосах.
— Ты не можешь любить меня. — Она хотела оттолкнуть его, но у нее не было сил. — Ты не понимаешь.
— Что ты хочешь сказать?
— Ты… ты не можешь любить меня. Это неправильно.
— Неправильно? — спросил он сердито. Теперь он тоже дрожал, но это была дрожь подавляемой ярости. — Неправильно, потому что я обыкновенный человек? Я недостаточно хорош для принцессы? Так? — Он повернулся встал на колени рядом с ней. — Будь проклята твоя глупая гордость, Мириамель. Я убил дракона — настоящего дракона! Разве этого тебе мало? Или ты предпочитаешь кого-нибудь вроде Фенгбальда — убийцу, но убийцу с т-титулом? — Он боролся со слезами.
Этот голос разрывал ей сердце.
— Нет, Саймон, дело не в этом. Ты не понял!
— Тогда объясни, — рявкнул Саймон. — Объясни, чего я не понимаю!
— Дело не в тебе — во мне.
Он долго молчал.
— Что ты хочешь сказать?
— С тобой все в порядке, Саймон. Это я… не заслуживаю любви.
— Что?
Она, задыхаясь, отчаянно замотала головой.
— Я не хочу больше с тобой разговаривать. Оставь меня в покое. Ты найдешь кого-нибудь другого. Многие женщины будут счастливы любить тебя. — Она отвернулась. Теперь, когда ей больше всего хотелось заплакать, дав выход накопившейся боли, слезы не приходили. Ей было одиноко, холодно и странно.
Его рука сжала ее плечо.
— Во имя кровавого древа, Мириамель, будешь ты со мной разговаривать или нет? Что ты несешь?
— Я не девушка, Саймон. — Вот. Теперь это было сказано.
Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы ответить.
— Что?
— Я была с мужчиной. — Теперь, когда она наконец заговорила, это оказалось легче, чем она думала, как будто за нее говорил кто-то другой. — Это аристократ из Наббана, я рассказывала тебе о нем. Он взял нас с Кадрахом на свой корабль. Аспитис Превис.
— Он изнасиловал тебя?.. — Саймон был ошеломлен, ярость сжигала его. — Этот… этот…
Мириамель коротко и горько рассмеялась.
— Нет, Саймон. Он держал меня пленницей, верно, но это произошло позже. Он был настоящим чудовищем — но я пустила его к себе в спальню и не сопротивлялась. — Потом, чтобы навсегда запереть эту дверь, чтобы Саймон наконец оставил ее в покое, чтобы после этой ночи не принести ему новых страданий: — Я тоже этого хотела. Мне он казался красивым. Я хотела этого.
Саймон издал какой-то нечленораздельный звук, потом встал, тяжело дыша. Даже в темноте она видела, как он переменился, став бессловесным и истерзанным, как будто лесной зверь, попавший в капкан. Зарычав, он бросился к двери, с грохотом распахнул ее и выбежал под удары затихающей бури.
Через несколько минут Мириамель подошла к двери и закрыла ее. Он вернется, она в этом не сомневалась. Он оставит ее, а может быть, они вместе пойдут дальше, но все уже будет по-другому. Этого она и хотела, этого и добивалась.
Голова ее, казалось, опустела. Эти вялые мысли рождали эхо, как камешки, брошенные в колодец.
Она долго ждала сна. Когда наконец он готов был прийти, вернулся Саймон. Он оттащил свою постель в дальний угол и лег. Ни слова не было сказано.
Гроза прошла, но вода все еще текла с крыши. Мириамель считала капли.
К середине следующего дня Мириамель решила, что она достаточно оправилась, чтобы ехать дальше. После всей боли и страсти прошедшей ночи они были холодны друг с другом, словно два угрюмых, покрытых синяками бойца в ожидании финальной схватки. Они разговаривали только по необходимости, но весь день Мириамель чувствовала, в какой ярости Саймон. Это было видно по тому, как резко он двигался, седлая лошадь, как ехал впереди, на таком расстоянии от нее, что она едва не теряла его из виду.
Что касается Мириамели, то она чувствовала нечто вроде облегчения. Худшее было уже позади, назад дороги не было. Теперь Саймон знает, что она собой представляет, — в конце концов, может быть, это только на пользу. Больно было заставлять его презирать себя, но это все же лучше, чем вводить его в заблуждение. Тем не менее она не могла избавиться от ощущения потери. Было так тепло и хорошо целовать его, не думая ни о чем… Если бы только он не заговорил о любви, если бы только не заставил ее почувствовать всю меру ответственности! В глубине души она понимала, что все большее, чем дружба между ними, будет означать жизнь во лжи, но были мгновения — прекрасные мгновения, — когда она позволяла себе думать иначе.
 
Двигаясь так быстро, как это было возможно, принимая во внимание ужасную, размокшую дорогу, к вечеру они отъехали достаточно далеко от Фальшира. Когда стемнело — более чем легкое сгущение красок мрачного дня, — они нашли придорожную часовню Элисии и расстелили постели под ее крышей. После скудного ужина и еще более скудной беседы они наконец улеглись. На сей раз Саймона, видимо, не волновало, что между ним и принцессой был костер.
Первый день в седле после болезни дался Мириамели нелегко, и она ожидала, что сразу провалится в сон, но сон не приходил. Она вертелась с боку на бок, надеясь найти удобное положение, но это не помогало. Пришлось лежать неподвижно, глядя в потолок и слушая, как легкий дождь барабанит по крыше.
Оставит ли ее Саймон? Эта мысль была неожиданно пугающей. Она часто говорила, что хотела бы ехать одна, как и собиралась вначале, но сейчас ей стало ясно, что она не хочет путешествовать в одиночестве. Может быть, она напрасно рассказала ему? Может быть, лучше было бы солгать? Если он теперь стал презирать ее, он может просто уехать назад, к Джошуа.
Ей не хотелось, чтобы он уходил, теперь она поняла это. Это было нечто большее, чем просто страх путешествовать одной по этим унылым местам. Ей будет не хватать его.
Странно было думать об этом, когда она своими руками воздвигла между ними стену, но она боялась потерять его.
Саймон, как никто другой, был дорог ее сердцу. Его мальчишеская наивность и прежде очаровывала ее, хотя порой и вызывала раздражение, но теперь она была уравновешена серьезностью, привлекавшей еще больше. Несколько раз она ловила себя на том, что наблюдает за ним, поражаясь, как он возмужал.
Были и другие достоинства, теперь ставшие для нее очевидными, — его доброта, его преданность, его открытая душа.
Страшно было даже думать, что все это будет потеряно, если он оставит ее.
Но теперь он действительно потерян — или, по крайней мере, тень всегда будет лежать на их дружбе. Он знал о черном пятне в ее сердце — она сама постаралась сделать его видимым и как можно более непривлекательным. Она устала от лжи, и видеть его нынешнее отношение к ней было слишком тяжело. Он был влюблен в нее.
Но и она влюбляется в него!
Эта мысль ударила ее с неожиданной силой. Разве это так? Разве любовь не должна обрушиться, как гром среди ясного неба, чтобы ослепить и оглушить? Или, в крайнем случае, как прекрасный аромат, наполняющий воздух и не дающий думать ни о чем другом? Она думала о нем, о том, как смешно взъерошились его волосы сегодня утром, и как серьезно он смотрел на нее, когда волновался по поводу ее болезни. Элисия, Матерь Божья, молилась она. Убери эту боль. Неужели я люблю его? Неужели люблю?
Впрочем, теперь это не имело значения. А позволить Саймону думать о ней как о целомудренной девушке, достойной его любви, было бы хуже всего — хуже даже, чем совсем потерять его, если этим все кончится.
 
Но почему же боль все еще так сильна?
— Саймон, — прошептала она, — ты не спишь?
Если он и не спал, то не хотел отвечать. Она осталась наедине со своими мыслями.
Следующий день был еще мрачнее, ветер был резким и пронзительным. Они ехали быстро, не разговаривая, но Саймон снова удерживал Домой рядом с до сих пор безымянной лошадью Мириамели.