Память, Скорбь и Тёрн
Мысли о Саймоне, обреченном на вечные одинокие блуждания во тьме, были одновременно грустными и пугающими.
Встань, женщина. Сделай что-нибудь полезное.
Она решила, что пойдет поставить еще еды для бедного слепого Гутвульфа.
Кратковременное посещение верхней комнаты с оконной прорезью подтвердило, что уже почти рассвело. Рейчел посмотрела на темную синеву неба и побледневшие звезды и почувствовала некоторое облегчение.
Я все еще встаю вовремя, хотя большую часть времени провожу в темноте, как крот. Это уже кое-что.
Она вернулась в потайную комнату, ненадолго задержавшись в дверях, чтобы прислушаться. Все было тихо. После того как она нашла подходящую еду для обоих — для графа и его кошачьей подружки, она натянула тяжелый плащ и пошла вниз по лестнице, к тайному проходу за гобеленом на площадке.
Дойдя до места, где она обычно оставляла еду для Гутвульфа, Рейчел, к своему огорчению, обнаружила, что еда, принесенная в прошлый раз, осталась нетронутой. Ни человек, ни кошка не приходили.
Он никогда не пропускал двух дней подряд с самого начала, озабоченно подумала она. Благословенная Риаппа! Неужели бедняга где-нибудь упал?
Рейчел собрала нетронутую еду и положила новую, как будто сушеные фрукты и вяленое мясо, взятые в новой пропорции, могли привлечь ее заблудившегося графа.
Если он не придет сегодня, решила она, придется мне пойти и поискать его. В конце концов, за ним некому больше присмотреть. Это будет по-эйдонитски.
В полном расстройстве Рейчел отправилась назад, в свою комнату.
При других обстоятельствах Бинабик, сидящий на сером волке с посохом наперевес, мог бы быть смешным, но сейчас у Изгримнура не возникло желания даже улыбнуться.
— И все-таки я не уверен, что это лучший выход, — проговорил Джошуа. — Я боюсь, что нам будет не хватать твоей мудрости, Бинабик из Йиканука.
— Имею предположение, что это еще очень большая причина для меня, чтобы начинать путешествие в данный момент времени и с великой скоростью предпринимать возвращение обратно. — Тролль почесал Кантаку за ушами.
— А где твоя леди? — спросил Изгримнур, оглядываясь. Солнце медленно приподнималось над краем горизонта, но на склоне горы не было никого, кроме трех человек и волка. — Мне казалась, она захочет прийти и попрощаться с тобой.
Бинабик избежал взгляда герцога, мрачно уставившись на мохнатую шею Кантаки.
— Мы говаривали друг другу наше «прощай» очень раньше, Ситки и я, — сказал он тихо. — Большая трудность для нее в моем отъезде.
Изгримнур внезапно ощутил горячую волну сожаления обо всех неумных и необдуманных замечаниях, которые он когда-либо делал по поводу троллей. Они были маленькими и странными, но сердца их были такими же смелыми, как у больших людей. Герцог протянул Бинабику руку.
— Счастливого пути, — сказал он. — Возвращайся скорее.
То же сделал и Джошуа.
— Я надеюсь, ты найдешь Мириамель и Саймона. Но если это тебе не удастся — что ж, в этом не будет ничего позорного. Как сказал Изгримнур, возвращайся так скоро, как только сможешь, Бинабик.
— А я питаю надежду, что в Наббане вы будете иметь большую благоприятность.
— А как же ты нас найдешь? — внезапно спросил Джошуа, на его вытянутом лице отразилось беспокойство.
Бинабик несколько мгновений смотрел на него, потом, к удивлению Джошуа и герцога, громко рассмеялся:
— Как я найду армию перемешанных степняков и жителей камней, с предводительством древнего героя из легенд и однорукого принца? Я думаю, в этом не будет задачи великой трудности.
Джошуа облегченно улыбнулся.
— Думаю, ты прав. До свидания, Бинабик. — Он поднял руку, на мгновение обнажив наручник Элиаса, который принц носил как напоминание о своем заключении и долге, который когда-нибудь заплатит его брат.
— Прощайте, Джошуа и Изгримнур. Пожалуйста, передавайте это также всем остальным от меня. Я не имел бы возможности перенести прощание со всеми. — Он наклонился, чтобы шепнуть что-то терпеливо ждущей волчице, а потом повернулся к ним. — В горах мы говариваем так: «Иньи коку на сиккаса мин так» — «когда мы будем встречаться снова, солнце будет в небе». — Он обеими руками вцепился в шерсть на загривке волчицы. — Хиник, Кантака. Ищи Саймона. Хиник умму!
Волчица поскакала вверх по мокрому склону. Бинабик раскачивался на ее широкой спине, но сидел очень прямо. Изгримнур и Джошуа смотрели им вслед, пока странный всадник и его еще более странный конь не взобрались на гребень холма и не исчезли из виду.
— Боюсь, я никогда больше не увижу их, — сказал Джошуа. — Мне холодно, Изгримнур.
Герцог положил руку на плечо принца. Ему и самому было не особенно тепло и не особенно весело.
— Пошли в лагерь. У нас около тысячи людей, которых мы должны заставить двигаться к тому времени, когда солнце поднимется над вершинами холмов.
Джошуа кивнул:
— Ты прав. Пойдем.
Они повернулись и пошли по собственным следам на мокрой траве.
3
ТЫСЯЧИ ЛИСТЬЕВ, ТЫСЯЧИ ТЕНЕЙ
Мириамель и Саймон провели первую неделю после бегства из лагеря Джошуа в Альдхорте. Путешествие было медленным и чрезвычайно трудным, но Мириамель, задолго до того как пуститься в путь, решила, что лучше потерять время, чем быть пойманной. День за днем они продирались сквозь густой лес и перепутанную молодую поросль, под нескончаемое ворчание Саймона. Они вели лошадей в поводу куда чаще, чем ехали верхом.
— Лучше уж радуйся, — сказала она ему однажды, когда они отдыхали на полянке, прислонясь к стволу старого дуба. — По крайней мере, несколько дней мы будем видеть солнце. Когда выйдем из леса, снова придется ехать по ночам.
— Если бы мы ехали ночью, мне, по крайней мере, не видны были бы эти проклятые колючки, которые уже всю кожу с меня содрали, — сердито сказал Саймон, потирая ободранные колени.
Мириамель обнаружила, что любое дело приносит ей некоторое облегчение. Ощущение беспомощного ужаса, которое не отпускало ее уже много недель, ушло, и теперь она снова могла глядеть на мир открытыми глазами, ясно видеть все вокруг и даже радоваться тому, что Саймон с ней.
Она действительно радовалась его присутствию — иногда ей даже хотелось радоваться этому не так сильно. Трудно было избавиться от чувства, что она каким-то образом обманывает его. И дело было не только в том, что она не могла открыть ему истинную причину своего бегства от дядюшки Джошуа и путешествия в Хейхолт. Она чувствовала себя не полностью чистой — и не знала, достойна ли теперь чьей-нибудь дружбы.
Это Аспитис, думала она. Он сделал это со мной. До встречи с ним я была так чиста, как только можно желать.
Но действительно ли это было так? Граф ничего не делал против ее желания. Она сама позволила ему делать то, что он хотел. В некотором роде она даже поощряла его. Позднее она поняла, что Аспитис — настоящее чудовище, но в ее постели он оказался в точности так же, как большинство мужчин оказываются в постели своих возлюбленных. Он не заставлял ее впускать его, и если то, что произошло между ними, было позором, Мириамель была виновата в этом ничуть не меньше, чем он.
А что же тогда с Саймоном? Теперь он был уже не мальчиком, а мужчиной, и что-то в ней боялось этого превращения — как боялось бы любого мужчины. Но, думала она, в нем была какая-то странная невинность. В искренних попытках вести себя так, как следует, в плохо скрытой боли, которую он испытывал, когда она была резка с ним, — он все еще оставался почти ребенком. А хуже всего было то, что в своем безмерном восхищении ею он даже не подозревал, чем она была на самом деле. И чем добрее он был к ней, чем с большим пылом высказывал неловкие комплименты — тем больше Мириамель сердилась на него. Ей казалось, что он нарочно не желает ничего видеть.