Память, Скорбь и Тёрн

— Дядя наверняка послал за нами погоню, а в лесу нас не найдут.
Саймон слишком хорошо помнил все, что он пережил в древнем лесу. Очень немногие из этих воспоминаний были приятными.
— Но мы будем пробираться через Альдхорт всю оставшуюся жизнь!
— Мы не проведем там много времени. Только чтобы убедиться, что нас никто не ищет.
Саймон пожал плечами. Они ехали вперед, к далекой темной линии Альдхорта.
К вечеру они достигли окраин леса; солнце опустилось к горизонту, травянистые холмы были окрашены его косыми лучами.
Саймон думал, что они тотчас остановятся и разобьют лагерь, — в конце концов, они ехали непрерывно с прошлого вечера, сделав во время пути всего несколько коротких остановок. Однако Мириамель была настроена зайти поглубже в лес, чтобы достичь максимальной безопасности. Они верхом пробирались сквозь все теснее склоняющиеся друг к другу деревья, до тех пор, пока это было возможно, потом спешились и вели лошадей за собой еще четверть лиги. Когда принцесса наконец нашла понравившееся ей место для лагеря, солнце уже село; под густым древесным пологом мир стал скопищем немых синих теней.
Саймон быстро развел костер. Мириамель выбрала это место отчасти и потому, что поблизости журчал маленький ручеек. Пока она готовила еду, Саймон отвел лошадей к ручью, чтобы дать им напиться.
После дня, проведенного в седле, Саймон чувствовал себя странно бодрым, словно совсем забыл, что такое сон. Поев, они сели у огня и стали разговаривать о последних событиях. Однако у Саймона в голове были совсем другие мысли, и ему казалось странным, что принцесса так живо обсуждает Джошуа и будущего ребенка Воршевы, просит снова и снова рассказывать подробности битвы с Фенгбальдом, когда главный вопрос остается без ответа. Наконец в раздражении он поднял руку:
— Хватит об этом. Ты обещала рассказать, куда мы едем, Мириамель.
Прежде чем заговорить, она некоторое время молча смотрела в огонь.
— Ты прав, Саймон. Несправедливо было тащить тебя так далеко, пользуясь твоим доверием. Но я не просила тебя ехать со мной.
Он был обижен, но попытался не показать этого.
— Тем не менее я здесь. Так скажи мне, куда мы едем?
Она глубоко вздохнула, потом разом выдохнула:
— В Эркинланд.
Он кивнул:
— Я догадался. Это было нетрудно, послушав тебя на рэнде. Но куда именно в Эркинланде? И что мы там будем делать?
— Мы едем в Хейхолт. — Она пристально посмотрела на Саймона, как бы вызывая его поспорить.
Да будет с нами милость Эйдона, подумал Саймон. Вслух он сказал:
— Чтобы забрать Сверкающий Гвоздь?
Хотя безумием было само это предположение, в такой мысли было что-то возбуждающее. Он — надо признаться, не без помощи — нашел и сохранил Тёрн, так ведь? А если теперь он принесет принцу еще и Сверкающий Гвоздь, то может стать — внезапное видение поразило его — кем-то вроде рыцаря рыцарей, таким, который может ухаживать даже за принцессами.
Он быстро прогнал эту картину — ничего подобного на самом деле нельзя было ожидать.
— Чтобы попытаться достать Сверкающий Гвоздь? — снова спросил он.
Мириамель все еще внимательно смотрела на него.
— Возможно.
— Возможно? — он нахмурился. — Что это значит?
— Я обещала рассказать тебе, куда мы едем, — сказала она. — Но я не собиралась ни слова говорить о том, что я по этому поводу думаю.
Саймон раздраженно поднял палку, разломал ее на мелкие куски и швырнул в огонь.
— Кровавое древо, Мириамель! — зарычал он. — Зачем тебе это надо? Ты называла меня другом, а теперь обращаешься со мной как с ребенком.
— Я не обращаюсь с тобой как с ребенком, — горячо сказала она. — Ты настоял на том, чтобы сопровождать меня. Хорошо. Но все остальное — мое дело, собираюсь ли я забрать меч или направляюсь в замок, чтобы захватить пару туфель, которую я случайно там оставила.
Саймон все еще сердился, но не смог подавить смешка.
— Ты, наверное, и впрямь едешь туда за туфлями, платьем или еще чем-нибудь в этом роде. Это как раз то, о чем я мечтал: чтобы в середине войны эркингарды убили меня за попытку украсть женские туфли.
 
Раздражение Мириамели немного рассеялось.
— Ты, наверное, украл достаточно вещей, когда жил в Хейхолте, и тогда все тебе сошло с рук. Так что это будет только справедливо.
— Украл? Я?
— Из кухни, например. Ты сам рассказывал. Ну а кто это украл лопату у пономаря и вложил ее в железную рукавицу в Малом зале — это выглядело, как будто Сир Некто собирается копать могилу?
Удивленный, что она запомнила такие подробности, Саймон довольно хихикнул:
— Джеремия тоже принимал в этом участие.
— Ты втянул его в это, хочешь сказать? Он никогда бы не стал делать ничего подобного по собственной инициативе.
— Но откуда ты это знаешь?
Мириамель бросила на него презрительный взгляд:
— Я же говорила, дубина, что следила за тобой много недель подряд.
— Что так, то так. — Саймон был польщен. — А что еще интересного ты видела?
— Главным образом, как ты удирал и предавался возвышенным мечтам, когда предполагалось, что ты работаешь, — отрезала она. — Неудивительно, что Рейчел щипала твои уши до синяков.
Оскорбленный, Саймон выпрямился.
— Я удирал только для того, чтобы у меня было хоть какое-нибудь свободное время. Ты не знаешь, что за жизнь у слуг!
Мириамель взглянула на него. Выражение ее лица внезапно стало серьезным, даже грустным.
— Ты прав. Но ты не знаешь, что за жизнь была у меня. Вот мне-то действительно выпало мало случаев побыть одной.
— Может быть, — упрямо сказал Саймон. — Но могу побиться об заклад, что в вашей части Хейхолта лучше кормят.
— Кормят тем же самым, — парировала она. — Только мы ели чистыми руками. — Она подчеркнуто неодобрительно поглядела на его черные от сажи пальцы.
Саймон громко засмеялся.
— Ха! Значит, вся разница между судомоем и принцессой — чистые руки? Боюсь разочаровать тебя, Мириамель, но после целого дня мытья посуды мои руки бывали даже чересчур чистыми.
Она насмешливо улыбнулась:
— Тогда, я полагаю, никакой разницы между нами нет вообще.
Саймон внезапно почувствовал, что их спор заходит на запретную территорию.
— Я не знаю, Мириамель.
Она поняла, что что-то изменилось, и замолчала.
Насекомые запели ночную песню, а темные деревья стояли вокруг, как соглядатаи. Странно снова очутиться в лесу, подумал Саймон. Он уже успел привыкнуть к бескрайним просторам, открывавшимся с вершины Сесуадры, и голым равнинам Высоких Тритингов. После них Альдхорт казался давяще тесным — хотя, наверное, Мириамель права: по крайней мере на некоторое время лес может быть самым безопасным местом.
— Я ложусь спать, — внезапно сказала принцесса.
Она встала и направилась к тому месту, где приготовила себе постель. Саймон заметил, что его плащ лежал с другой стороны костра.
— Если хочешь. — Он не мог сказать, сердится ли она. Может быть, ей здесь просто нечего больше понимать. Он иногда чувствовал это около нее, когда заканчивались все незначительные темы для разговора. О чем-то серьезном было трудно говорить — слишком неловко и слишком страшно. — А я посижу еще у огня.
Мириамель завернулась в плащ и легла. Саймон смотрел на нее сквозь мерцание угасающего костра. Одна из лошадей тихо заржала.
— Мириамель?
— Да?
— То, что я сказал тебе в ночь нашего отъезда, — правда. Я буду твоим защитником, даже если ты никогда не скажешь мне, от чего именно я защищаю тебя.
— Я знаю, Саймон. Спасибо.
Снова возникла пауза. Через некоторое время Саймон услышал слабый мелодичный звук. На мгновение он испугался, но потом понял, что это принцесса тихо напевает про себя.
 
— Что это за песня?
Она вздрогнула и повернулась к нему.
— Что?
— Что за песню ты поешь?
Она улыбнулась:
— Я и не знала, что пою вслух. Она крутилась у меня в голове весь вечер. Ее пела мне мама, когда я была маленькая. Я думаю, эта эрнистирийская песня пришла еще от бабушки. Но она на вестерлинге.