Память, Скорбь и Тёрн

Норны?
— К-кто это? — крикнул он и повторил басом: — Кто здесь? Выходи! — Он опустил руку к поясу, через мгновение вспомнив, что, кроме канукского кинжала, у него нет никакого оружия, даже деревянного меча.
— Саймон?
— Мириамель? Принцесса? — Он сделал несколько шагов вперед.
Она выглядывала из-за спины одной из лошадей, словно пряталась. Когда Саймон подошел ближе, принцесса тоже шагнула вперед. В ее одежде не было ничего необычного — светлое платье и темный плащ, но на лице застыло странное вызывающее выражение.
— Вы здоровы? — спросил он и тут же выругал себя за дурацкий вопрос. Он не ожидал увидеть ее здесь одну и не мог придумать ничего более умного. Вот опять! Лучше уж было промолчать, чем брякнуть такую глупость.
Но почему у нее такой виноватый вид?
— Здорова, спасибо. — Она заглядывала ему за спину, как бы пытаясь понять, один ли он. — Я пришла посмотреть на свою лошадь. — Она заметила темную массу фигур внизу по склону. — Мы отобрали ее у… наббанайского аристократа, о котором я рассказывала.
— Вы напугали меня, — сказал Саймон и засмеялся. — Я уж решил, что вижу привидение или… одного из наших врагов.
— Я не враг, — сказала Мириамель, но в ее голосе не было обычной легкости. — Насколько я могу судить, к привидениям меня пока тоже нельзя отнести.
— Рад слышать это. Вы закончили?
— Закончила… с чем? — Мириамель смотрела на него со странным напряжением.
— Приглядывать за вашей лошадью. Я думал, вы могли… — Он помолчал.
Мириамель, похоже, чувствовала себя крайне неловко. Саймон подумал, не обидел ли он ее чем-то? Может быть, не следовало предлагать ей Белую стрелу? Все это теперь казалось сном. То был очень странный день.
Саймон начал снова:
— Сангфугол и кое-кто еще собираются играть и петь сегодня у палатки герцога Изгримнура. — Он показал вниз, на огненные кольца костров. — Вы не собираетесь прийти послушать?
Мириамель немного помедлила.
— Я приду, — проговорила она наконец. — Да, это будет славно, — принцесса быстро улыбнулась, — если только никто не даст петь дядюшке Изгримнуру.
В ее голосе было что-то не совсем правильное, но Саймон все-таки засмеялся шутке.
— Думаю, это будет зависеть от того, сохранилось ли еще вино графа Фенгбальда.
— Фенгбальд! — Мириамель с отвращением фыркнула. — Подумать только, что отец хотел выдать меня за эту… эту свинью!
Чтобы отвлечь ее от мыслей об отце, Саймон сказал:
— Он собирается петь о Джеке Мундвуде — Сангфугол, я имею в виду. Он обещал мне. Думаю, он споет эту, про повозку епископа. — Он взял ее за руку, почти не сознавая, что делает, потом на мгновение испугался, что она оскорбится. Но Мириамель почти не обратила внимания на его неприличное поведение.
— Да, это будет чудесно, — сказала она. — Приятно провести ночь у костра под старые песни.
Саймон снова был озадачен. Такие сборища происходили в Новом Гадринсетте чуть ли не каждую ночь, особенно в последнее время, когда люди собрались на рэнд. Но он снова ничего не сказал, решив просто наслаждаться тем, что его рука сжимает ее сильные тонкие пальцы.
— Это будет просто замечательно, — сказал он и повел ее вниз по склону горы к манящим огням костров.
После полуночи, когда туман наконец рассеялся и высоко в небе засияла луна, яркая, как серебряная монетка, на вершине горы, которую так недавно покинули принц и его люди, произошло какое-то движение.
Три силуэта, три темные фигуры, почти невидимые, хотя светила луна, стояли у одного из камней на самом краю и смотрели вниз, в долину. Большинство костров угасало, но по всему лагерю все еще виднелись яркие островки пламени; можно было разглядеть, как в их красноватом свете двигаются смутные фигуры.
Когти Утук’ку, неподвижные, как охотящиеся совы, долго наблюдали за лагерем. Наконец, не произнеся ни слова, они повернулись и молча пошли сквозь высокие травы назад, к центру вершины. Бледные громады полуразрушенных каменных строений Сесуадры стояли перед ними, как зубы во рту старухи.
 
Слуги королевы норнов далеко продвинулись за короткое время. Они могли позволить себе дождаться другой ночи — ночи, которая, без сомнения, скоро наступит.
Три тени бесшумно скользнули в развалины того здания, что смертные называли Обсерваторией, и долгое время стояли, глядя сквозь треснувший купол на возникающие в небе звезды. Потом они вместе сели на камни. Один из них начал тихо петь; по темному залу поплыл причудливый мотив, острый и безжизненный, как расщепленная кость.
Хотя этот звук не рождал даже эха и, конечно уж, не мог быть слышен за пределами каменных стен, некоторые спящие в долине все-таки стонали во сне. Людям, достаточно чутким, чтобы ощутить прикосновение песни, — и Саймон был среди них — снился лед, потерянные и разрушенные вещи и гнезда извивающихся змей в старых колодцах.
  
10
 
ПОДАРОК ДЛЯ КОРОЛЕВЫ
 
Отряд принца — медленно движущаяся процессия телег, животных и беспорядочно бредущих пешеходов — покинул долину и вышел на равнины, следуя вдоль извивающегося русла Стефлода на юг. Потрепанной армии понадобилось около недели, чтобы достичь места, где река впадала в Имстрек.
Это было в некотором роде возвращением, потому что они разбили лагерь в защищенной холмами долине, которая некогда была местом первого поселения беженцев Гадринсетта. Многие из тех, кто разложил свою постель и искал дрова в развалинах своего бывшего дома, думали, выиграли ли они что-нибудь, оставив это место, чтобы связать свою судьбу с Джошуа и его повстанцами. В лагере поднялся мятежный шепот, но длилось это недолго и ни к чему не привело. Слишком многие помнили отвагу, с которой Джошуа и его соратники выступили против войск Верховного короля.
Это возвращение могло быть и более горьким: сейчас погода смягчилась, и снег, засыпавший эту часть степей, снова растаял. Тем не менее ветер носился по неглубоким лощинам, гнул редкие молодые деревья, стегал высокую траву, и пламя лагерных костров колебалось и подпрыгивало. Магическая зима немного отступила, но все-таки на открытых равнинах Тритингов стоял Декандер.
Принц заявил, что люди могут отдыхать три ночи, пока он и его советники будут решать, какой путь лучше всего выбрать. Его подданные, если их можно было так назвать, жадно ухватились за эту возможность. Даже короткий путь от Сесуадры нелегко дался раненым и немощным, которых было немало, и тем, у кого были маленькие дети. Кое-кто распускал слухи, что Джошуа изменил решение и будет строить Новый Гадринсетт здесь. Хотя более серьезно настроенные пытались ссылаться на глупость замены хорошо защищенной Сесуадры на открытую равнину и на тот очевидный факт, что принц Джошуа, кем бы он ни был, во всяком случае не был дураком, достаточное количество бездомных теперь горожан сочли новости обнадеживающими, так что распространение слухов оказалось нелегко остановить.
— Мы не можем оставаться здесь долго, Джошуа, — сказал Изгримнур. — Каждый лишний день отнимает у нас десяток человек. Они просто не пойдут за нами, когда мы наконец двинемся.
Джошуа изучал оборванную, выгоревшую на солнце карту. Она принадлежала раньше Хельфгриму, бывшему лорд-мэру Гадринсетта, который вместе со своими погибшими дочерями стал кем-то вроде святого покровителя переселенцев.
— А мы и не собираемся здесь задерживаться, — сказал Джошуа. — Но если мы уйдем от реки, нам надо быть уверенными, что там будет вода. Погода меняется так часто, что никто не может сказать, какой она будет завтра. Вполне возможно, что, когда мы зайдем в степь, дожди полностью прекратятся.
 
Изгримнур огорченно вздохнул и посмотрел на Фреозеля в поисках поддержки. Однако молодой фальширец, так и не примирившийся с походом на Наббан, только с вызовом взглянул на герцога. Они могли бы не отходить от Имстрека до самого Эркинланда — явственно читалось на его лице.