Память, Скорбь и Тёрн

Эолейр проснулся от странного сна — он бежал от огромного колеса, достигавшего вершин деревьев, грубого и потрескавшегося, как балки древнего потолка, — и сразу понял, что что-то не в порядке. Свет стал ярче и пульсировал, но изменил цвет на болезненный сине-зеленый. Воздух в огромной пещере стал безжизненным и застывшим, как перед бурей, и запах разряда молнии обжег ноздри графа.
Джирики стоял перед светящимся Шардом — пылинка в море слепящего света, — но если раньше он держался прямо, как танцор Мирчи, читающий молитву дождя, то сейчас страшно скрючился и откинул назад голову, словно какая-то невидимая рука выжимала из него жизнь. Отчаянно встревоженный, Эолейр вскочил и тут же остановился, не зная, что теперь делать. Ситхи велел графу не прикасаться к нему вне зависимости от того, что будет происходить, но, когда Эолейр подошел достаточно близко, чтобы увидеть лицо Джирики, едва различимое в потоке вызывающего тошноту блеска, он почувствовал, что его сердце наливается свинцовой тяжестью. Конечно, Джирики не мог ожидать ничего подобного.
Искрящиеся золотом глаза ситхи закатились, так что только белые полумесяцы виднелись из-под век. Зубы обнажились в оскале загнанного в угол зверя, а вздувшиеся вены на лбу и на шее, казалось, готовы были лопнуть.
— Принц Джирики! — крикнул Эолейр. — Джирики, вы меня слышите?
Рот ситхи приоткрылся. Громкий рокочущий звук вырвался наружу и эхом разнесся по огромной чаше, глубокий, невнятный, но так явственно полный боли и страха, что Эолейр, даже прижав руки к ушам, в отчаянии почувствовал, как его сердце сжимается от ужаса и сострадания. Он осторожно протянул руку к ситхи и изумленно увидел, что волосы на ней встали дыбом. Кожу покалывало.
Граф Эолейр раздумывал только мгновение. Он проклял себя за собственную глупость, потом вознес краткую молитву Куаму, Земляной Собаке, сделал шаг вперед и схватил Джирики за плечи.
В тот миг, когда его пальцы коснулись плеч ситхи, Эолейр почувствовал себя оглушенным титанической силой ниоткуда, сокрушительной черной рекой ужаса, крови и пустых голосов, которые лились сквозь него, смывая все мысли, словно легкие осенние листья, уносимые водопадом. Но за секунду перед тем, как его сущность, кружась, провалилась в ничто, он видел, что его руки все еще касаются Джирики и что ситхи, выведенный из равновесия его тяжестью, падает к Шарду. Он коснулся камня, и целый фейерверк искр взвился в воздух, искр даже более ярких, чем сине-зеленое сияние, миллион сверкающих огней, подобных душам светлячков всего мира, танцующим во мраке. Потом все погрузилось во тьму. Эолейр чувствовал, что падает, падает, как камень, летящий в пустоту…
— Вы живы.
В голосе Джирики слышалось явное облегчение. Эолейр открыл глаза и увидел бледное пятно, постепенно превращающееся в лицо ситхи, низко склонившегося над ним. Прохладная рука Джирики лежала у него на лбу.
Эолейр слабо махнул ему. Ситхи отступил на шаг и дал графу сесть; Эолейр был смутно благодарен за то, что ему позволили сделать это самому, хотя и потребовалось немало времени, чтобы унять дрожь во всем теле. В голове у него звенело, словно Котел Ринна бил в ней тревогу. На секунду граф закрыл глаза, чтобы сдержать тошноту.
— Я предупреждал, чтобы вы не трогали меня, — сказал Джирики, но в его голосе не было недовольства. — Мне очень жаль, что вам пришлось так страдать из-за меня.
— Что… что случилось?
Джирики покачал головой. В его движениях определенно появилась новая скованность, но, когда Эолейр подумал, насколько дольше ситхи выдерживал то, что сам граф переживал одно мгновение, он почувствовал благоговейный ужас.
— Я не уверен, — сказал ситхи. — Нечто не хотело, чтобы я достиг Дороги снов, а может быть, не хотело, чтобы трогали Шард, — нечто, с гораздо большей силой и знаниями, чем у меня. — Он поморщился, обнажив белые зубы. — Я был прав, предостерегая Саймона от прогулок по Дороге снов, и мне следовало больше обращать внимание на собственные советы. Ликимейя, моя мать, будет в ярости.
 
— Я думал, вы умираете, — простонал Эолейр. Ему казалось, что у него в голове кто-то подковывает большую рабочую лошадь.
— Если бы вы не вытолкнули меня из сферы, в которую я попал, меня ожидало бы нечто худшее, чем просто смерть. — Внезапно он рассмеялся. — Я обязан вам Стайя Аме, граф Эолейр, — Белой стрелой. Но моя уже отдана другому смертному.
Эолейр повернулся на бок и попытался встать. Шард снова казался прежним, молчаливо мерцая в центре арены и отбрасывая длинные тени на каменные скамейки.
— Белая стрела? — пробормотал он. Голова его болела, а мышцы ныли так, словно его, связанного, протащили за телегой от Эрнисадарка до Краннира.
— Я расскажу вам в ближайшее время, — сказал Джирики. — Я должен научиться жить с этими унижениями.
Вместе они начали путь к туннелю, уводившему от арены, — Эолейр прихрамывая, Джирики немного тверже, но все равно медленно.
— «Унижения»? — слабым голосом спросил Эолейр. — Что это значит?
— То, что меня спасают смертные. По-видимому, это уже начинает входить у меня в привычку.
Отзвук их медленных шагов трепещущим эхом разносился по огромной пещере и уходил вверх, в темноту.
— Кис-кис-кис… Иди скорее, старушка.
Рейчел была немного смущена. Она не очень твердо знала, что следует говорить кошкам, — в прежние времена она только требовала, чтобы они исправно несли свою службу, не давая разрастаться крысиной популяции, а ласки и заботу предоставляла горничным. Насколько она понимала, раздача нежностей и конфет в отношениях с подопечными, двуногими или четвероногими, не входила в ее обязанности. Но теперь у нее появилась потребность — если говорить честно, бессмысленная и нелепая, — и приходилось смирять себя.
Спасибо милосердному Узирису, ни одно человеческое существо не видит меня!
— Кис-кис-кис. — Рейчел размахивала кусочком солонины. Она проползла немного вперед, стараясь не обращать внимания на боль в спине и грубый камень под коленями. — Я пытаюсь тебя накормить, ты, спаси нас Риаппа, мерзкая тварь. — Она хмурилась и вертела кусочек мяса. — Поделом тебе будет, если я сварю тебя.
Кошка, стоявшая на небольшом расстоянии, но все еще недосягаемая для Рейчел, казалось, знала, что это пустая угроза. Не потому, что для этого Рейчел была слишком мягкосердечна, — сейчас ей нужно было, чтобы животное взяло мясо, а в других обстоятельствах она без особых угрызений совести прибила бы кошку метлой — просто для главной горничной есть кошачье мясо было так же немыслимо, как, допустим, плюнуть на церковный алтарь. Она не могла сказать, чем именно мясо кошки отличается от мяса кролика или косули, да ей это было и не нужно. Так не делали приличные люди, и этого было вполне достаточно.
Тем не менее за последние четверть часа она несколько раз подавляла в себе желание сбросить это упорствующее существо ногой с лестницы и обратиться к идее, не требующей помощи животных. А больше всего ее раздражало, что то, ради чего она терпела все эти муки, тоже не имело никакого практического смысла.
Рейчел посмотрела на свою дрожащую руку и блестящие от жира пальцы. И все это, чтобы помочь чудовищу?
Ты бредишь, женщина, безумная, как лунатик.
— Киса…
Серая кошка подошла немного ближе, рассматривая Рейчел огромными глазами, расширенными подозрительностью и светом яркого фонаря. Рейчел вознесла безмолвную молитву Элисии и попыталась пособлазнительней повернуть говядину. Кошка подошла еще ближе, повела носом и неуверенно облизнулась. Потом она уселась и принялась притворно-деловито умываться. Через некоторое время, по-видимому набравшись храбрости, она потянулась, схватила маленький кусочек говядины и быстро отступила, чтобы проглотить его в безопасности. Потом подошла еще раз. Рейчел подняла вторую руку и бережно провела ею по спине кошки. Та замерла, но женщина не сделала никакого резкого движения, и кошка проглотила последний кусок мяса. Рейчел осторожно поглаживала пушистый мех, пока кошка обнюхивала опустевшую руку. Потом она почесала за ухом маленького животного, мужественно подавляя желание немедленно придушить мерзкую тварь, заставившую ее так мучиться. Наконец, добившись тихого мурлыканья, главная горничная тяжело поднялась на ноги.