Память, Скорбь и Тёрн

Странно было пользоваться зеркалом Джирики по такой прозаической причине, как подравнивание бороды, но Слудиг сказал сегодня Саймону — и не слишком учтиво, — что она выглядит несколько неопрятно. Прислоненное к камню зеркальце ситхи дружелюбно подмигивало в слабом свете послеполуденного солнца. В воздухе висел легкий туман, так что Саймону постоянно приходилось вытирать стекло рукавом. Незнакомый с искусством стрижки посредством костяного ножа — он мог бы попросить острое стальное лезвие у Слудига, но тогда риммер непременно устроился бы рядом, отпуская остроумные замечания, — Саймон немногого достиг, успев только несколько раз порезаться, когда перед ним появились три молодые женщины.
Саймон видел всех трех в Новом Гадринсетте — с двумя он даже танцевал в тот вечер, когда его посвятили в рыцари, а самая тоненькая сшила ему отличную рубашку. Они казались ужасно молоденькими, несмотря на то что он, по-видимому, был не более чем на год старше любой из них. Однако об одной девице, чья округлая фигура и темные кудрявые волосы напоминали горничную Эфсебу, он подумал, что она довольно привлекательна.
— Что вы делаете, сир Сеоман? — спросила тоненькая. У нее были большие серьезные глаза, которые она испуганно прикрывала ресницами, если Саймон слишком долго не отрывал от них взгляда.
— Стригу бороду, — грубо ответил он. Сир Сеоман, как же! Почему они позволяют себе издеваться над ним?
— О, не надо ее отрезать, — сказала кудрявая девушка. — Она выглядит просто роскошно!
— Нет, не надо, — эхом отозвалась ее тоненькая подружка.
Третья, низенькая девушка с короткими светлыми волосами и веснушчатым лицом, покачала головой:
— Не надо.
— Я просто хочу подрезать ее. — Он удивился женской глупости. Всего несколько дней назад люди погибали, чтобы защитить их. Люди, которых эти девушки скорее всего близко знали. Как они могут быть такими легкомысленными? — Вы действительно думаете, что она выглядит… неплохо? — спросил он.
— О да, — пробормотала Кудрявая, потом покраснела. — То есть, я хочу сказать, она позволяет вам… она позволяет мужчине казаться старше.
— Значит, ты думаешь, что мне нужно выглядеть старше, чем я есть на самом деле? — поинтересовался он самым суровым голосом.
— Нет, — поспешно возразила она. — Просто… эта борода хорошо выглядит.
— Говорят, вы очень храбро сражались, — вступила в разговор Тоненькая:
Он пожал плечами.
— Мы сражались за наш дом… за наши жизни. Я просто старался остаться в живых.
— Вот в точности так же сказал бы Камарис! — восхитилась Тоненькая.
Саймон громко рассмеялся:
— Ничего подобного. Никогда бы он так не сказал.
Маленькая девушка бочком обошла Саймона и теперь внимательно изучала зеркальце.
— Это зеркало эльфов? — прошептала она.
— Зеркало эльфов?
— Люди говорят… — Она запнулась и посмотрела на своих подруг в поисках поддержки.
Тоненькая пришла ей на помощь:
— Люди говорят, что вы с ними в дружбе. Что эльфы приходят к вам, когда вы их зовете волшебным зеркалом.
Саймон снова улыбнулся, на сей раз немного помедлив. Кусочки правды, обильно приправленные глупостью. Как это могло произойти? И кто говорил о нем? Странно было думать об этом.
— Нет, это не совсем так. Мне действительно подарил это зеркальце один из ситхи, но они, конечно, и не думают приходить, как только я позову. Иначе бы мы не стали сражаться одни против герцога Фенгбальда, верно?
— А может ваше зеркальце исполнять желания? — спросила Кудрявая.
— Нет, — твердо ответил Саймон. — Оно ни разу не исполнило ни одно из моих. — Он вдруг замолчал, вспомнив, как Адиту разыскала его в заснеженном Альдхорте. — Я хотел сказать, что на самом деле оно ничего такого не делает, — закончил он. Вот он и сам мешает ложь с правдой. Но как еще объяснить им все безумие прошедшего года, чтобы это было понятно?
— Мы молились, чтобы вы призвали союзников, сир Сеоман, — серьезно сказала Тоненькая. — Мы очень боялись.
Взглянув на ее бледное лицо, Саймон понял, что она говорила правду. Конечно, они боялись и грустили — неужели теперь они не могут радоваться, что остались живы? Это совсем не значило, что они легкомысленны. Странно было бы, если бы они, подобно Джошуа, предавались печальным размышлениям, раскаянию и оплакиванию погибших.
 
— Я тоже боялся, — сказал он. — Нам очень повезло.
Наступило молчание. Кудрявая девушка поправила распахнувшийся плащ, обнаживший белую шею. Действительно потеплело, понял Саймон. Он уже довольно долго стоял неподвижно, но до сих пор ни разу не вздрогнул. Юноша посмотрел вверх, на небо, словно надеясь найти какое-нибудь подтверждение приходу весны.
— У вас есть леди? — внезапно спросила Кудрявая.
— Есть ли у меня что? — спросил он, хотя прекрасно ее расслышал.
— Леди, — сказала она, ужасно покраснев. — Возлюбленная.
Саймон минуту подождал, прежде чем ответить.
— Да нет, — сказал он наконец.
Девушки смотрели на него в восторженном щенячьем ожидании, и Саймон почувствовал, что его собственные щеки начинают предательски гореть.
— Да нет, — повторил он, с такой силой сжав канукский нож, что у него заболели пальцы.
— Ах, — сказала Кудрявая. — Ну что же, мы не смеем больше мешать вам, сир Сеоман. — Ее тоненькая подружка тянула ее за рукав, но девушка не обратила на это внимания. — Вы придете на костер?
Саймон поднял брови:
— Костер?
— Празднование. Ну и оплакивание тоже. В центре поселка. — Она показала на палатки Нового Гадринсетта. — Завтра ночью.
— Я не знал. Да, я думаю, что смогу. — Он снова улыбнулся. На самом деле это вполне разумные молодые женщины, если только поговорить с ними немного. — И еще раз спасибо за рубашку, — сказал он Тоненькой.
Она испуганно моргнула:
— Может быть, вы наденете ее завтра вечером.
Распрощавшись, три девушки повернулись и стали подниматься по склону горы, то и дело наклоняясь друг к другу и громко смеясь. Саймон ощутил взрыв негодования при мысли, что они смеются над ним, но тут же отогнал это предположение. Он, видимо, нравится им, так ведь? Просто девушки всегда такие, насколько он мог судить.
Он снова повернулся к зеркалу, полный решимости закончить со своей бородой еще до захода солнца. Костер, значит?.. Он углубился в размышления, стоит ли ему брать туда свой меч.
Саймон задумался над своими словами. У него, конечно, и вправду не было леди-возлюбленной, как это, по его мнению, полагалось каждому порядочному рыцарю — даже такому рыцарю-оборванцу, каким он стал. И все-таки трудно было не вспомнить о Мириамели. Сколько времени прошло с тех пор, как он видел ее в последний раз? Он принялся по пальцам считать месяцы: ювен, анитул, тьягар, септандер, октандер… почти полгода! Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что сейчас она уже совершенно забыла его.
Но он ее не забыл. Бывали мгновения — странные, пугающие мгновения, — когда он был почти уверен, что ее тянет к нему не меньше, чем его к ней. Ее глаза становились такими большими, когда она смотрела на него, словно запоминая каждую черту. А может быть, это лишь его воображение? Несомненно, что они совершили вместе почти невероятное путешествие, и также не подлежит сомнению, что когда-то она считала его другом… но мог ли он быть для нее чем-то большим?
Воспоминания о том, какой она была в Наглимунде, нахлынули на него теплой волной. На ней было небесно-голубое платье, и внезапно принцесса стала почти страшной в своей законченности — ничего общего с оборванной служанкой, спавшей на его плече. И тем не менее под дивным платьем была та же самая девушка. Казалось, что она была смущена и взволнована, когда они встретились во дворе замка, — но был ли это стыд за ту шутку, которую она с ним сыграла, или страх, что ее высокое положение может разлучить их?
 
Он помнил ее стоящей на башне в Хейхолте — ее волосы напоминали полотно золотого шелка. Саймон, бедный судомой, глядя на нее, чувствовал себя навозным жуком, попавшим в солнечный луч. И ее лицо, такое изменчивое, полное гнева или смеха, более прекрасное и непредсказуемое, чем у всех женщин, которых он когда-либо видел… Нечего заниматься бесполезными мечтаниями, сказал он себе: крайне мало вероятно, что она хоть когда-нибудь видела в нем нечто большее, чем дружелюбно настроенного поваренка, вроде детей верных слуг, с которыми вместе растет знать и которых господа быстро забывают, повзрослев. И даже если он небезразличен ей, не было никаких шансов, что у них могло бы что-нибудь получиться. Таково истинное положение вещей, по крайней мере так его учили.