Память, Скорбь и Тёрн

— Сир Сеоман, я говорил тогда сгоряча, не подумав.
Саймон был смущен и растерян, услышав этот титул от умного и опытного воина.
— Не понимаю, о чем ты говоришь.
— О волшебном народе. — Фреозель серьезно и пристально смотрел ему в глаза. — Не подумай, что я тогда насмехался над ними или говорил непочтительно. Видишь ли, я боюсь мирных, как всякий эйдонит, но я знаю, что они могут быть могущественными союзниками. Если ты в силах позвать их, то сделай это. Сейчас нам нужна любая помощь.
Саймон покачал головой:
— У меня нет власти над ними, Фреозель, совсем нет. Ты и представить себе не можешь, какие они.
— Это верно. Но коли они твои друзья, ты скажи им, что нам туго приходится. Вот и все, что я хотел сказать. — Он повернулся и побежал вверх по тропе догонять принца.
Оставшийся у костра Слудиг поморщился:
— Позвать ситхи! Ха! Легче было бы позвать ветер.
Саймон грустно кивнул, соглашаясь с ним:
— Но нам действительно ужасно нужна их помощь, Слудиг.
— Не будь глупцом, парень. Мы мало что значим для народа ситхи. Я сомневаюсь, что нам суждено еще раз увидеть Джирики. — Риммер нахмурился, увидев выражение лица Саймона. — Кроме того, у нас остаются наши мечи, наши головы и наши сердца. — Он опустился на корточки перед костром и протянул к огню руки. — Бог дает человеку то, чего тот заслуживает, не больше и не меньше. — Через мгновение он резко выпрямился. — Раз я не нужен принцу, то пойду да найду местечко, чтобы поспать. Завтра крови будет побольше, чем сегодня. — Он кивнул Саймону, Бинабику и Стренгьярду и пошел вниз, к баррикаде. Цепь на его мече слабо звенела.
Саймон молча сидел и смотрел ему вслед, думая, прав ли был Слудиг насчет ситхи. Его повергло в глубокое уныние чувство потери, вызванное этими мыслями.
— Риммер сердится. — Архивариус, казалось, был удивлен собственными словами. — Я хочу сказать… то есть я едва знаю его…
— Я предполагаю, что ты имеешь справедливость, Стренгьярд. — Бинабик посмотрел на кусок дерева, из которого он что-то вырезал. — Существуют люди, питающие неудовольствие от нахождения ниже других, с особенным чувством, когда прежде имелось другое положение. Слудиг снова становился солдатом-пехотинцем, и такое после того, как его выбирали для сложного поиска и он возвращался с очень большим успехом. — Тролль говорил задумчиво, но лицо его было грустным, как будто он разделял боль риммера. — Я питаю очень большой страх. Он будет сражаться, имея такое чувство в своем сердце, — на севере мы разделяли дружбу, а здесь он смотрится очень несчастливым и с грустным сердцем.
Над костром повисла тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием пламени.
— А как насчет того, что он сказал, — неожиданно спросил Саймон. — Он прав?
Бинабик вопросительно посмотрел на него:
— Что ты подразумеваешь, Саймон. Слова про ситхи?
— Нет. «Бог дает человеку только то, чего тот заслуживает, не больше и не меньше» — вот что он сказал. — Саймон повернулся к Стренгьярду. — Это правда?
Архивариус заволновался, посмотрел в сторону, потом повернулся обратно и встретил прямой взгляд Саймона.
— Нет, Саймон, я не думаю. Но я не знаю, чего на самом деле хочет Бог, я хочу сказать, Его замыслов.
— Потому что мои друзья. Моргенс и Хейстен, они, конечно же, получили по заслугам. — Саймон не мог скрыть горечи.
Бинабик открыл было рот, как будто собираясь что-то сказать, но, увидев, что Стренгьярд сделал то же самое, промолчал.
— Я верю, что у Бога свои планы, Саймон, — осторожно сказал священник. — И может быть, мы просто не в силах понять их… а может быть, и сам Бог не знает точно, что из них может выйти.
— Но эйдонитские священники всегда говорили, что Бог знает все!
— Может быть, Он и забывает о чем-то, — мягко сказал Стренгьярд. — Если бы ты жил вечно и переживал каждую боль, в сердце, как свою собственную, — умирал с каждым солдатом, плакал с каждой вдовой и сиротой, разделял бы горе каждой матери, теряющей любимое дитя, — разве ты не жаждал бы забыть?
Саймон смотрел на колеблющееся пламя костра.
 
Как ситхи, думал он. Навечно пойманы своей болью. Жаждущие конца, как говорила Амерасу.
Бинабик срезал еще несколько щепок со своего куска дерева, который теперь стал напоминать остроухую длинномордую волчью голову.
— Извиняй мое спрашивание, Саймон-друг, но имеешь ли ты особую причину, чтобы говоренное Слудигом ударяло тебя с такой ощутительностью?
Саймон покачал головой:
— Я просто не знаю, как… как быть. Эти люди пришли, чтобы убить нас, — и я хочу, чтобы все они погибли, погибли мучительно, ужасно… Но, Бинабик, это же Эркингарды. Я хорошо знал их в замке. Некоторые из них угощали меня сластями, сажали на своих лошадей и говорили, что я напоминаю им их собственных сыновей. — Он нервно царапал прутиком раскисшую землю. — Почему же тогда? Как они могли явиться убивать нас, когда мы не сделали им ничего дурного? Их заставляет король, но почему мы должны убивать их?
Бинабик слегка улыбнулся:
— Я имел наблюдение, что ты не питаешь волнение к судьбе наемников, — нет, не надо объяснять, в этом нет нужности. Трудно питать жалость к тем, кто предпринимает розыски войны, чтобы иметь материальное награждение. — Он сунул почти готовую фигурку в карман куртки и начал собирать дорожный посох. — Вопросы, которые ты спрашиваешь, имеют огромную значительность, но они не имеют ответов. Я предполагаю, в этом все различение мужчины и мальчика, женщины и девочки. Ты сам должен находить личное разрешение вопросов, которые не имеют настоящих ответов. — Он повернулся к Стренгьярду. — Вы сохраняете книгу Моргенса где-то поблизости или она местополагается в поселке?
Священник смотрел на огонь, размышляя о чем-то.
— Что? — спросил он. — Книга, вы говорите? О небесные пастбища, я повсюду ношу ее с собой. Я никак не могу допустить, чтобы она хоть на минуту осталась без присмотра. — Неожиданно он повернулся и смущенно посмотрел на Саймона. — Она, конечно, не моя; пожалуйста, не думай, что я позабыл о твоей доброте, Саймон, о том, что ты мне позволил читать ее. Ты представить себе не можешь, что для меня значит возможность спокойно и с расстановкой читать рукопись Моргенса!
При мысли о Моргенсе Саймон почувствовал почти приятный приступ сожаления. Как ему недостает этого удивительного человека!
— Так ведь она и не моя, отец Стренгьярд. Он просто дал ее мне на хранение, чтобы со временем люди вроде вас и Бинабика могли прочитать ее. — Он мрачно улыбнулся. — Я думаю, это главный урок, который я получил за эти дни: на самом деле мне ничего не принадлежит. Одно время я думал, что Тёрн будет моим мечом, но теперь я и в этом сомневаюсь. Я рад, что хотя бы слова Моргенса используются по назначению.
— И это имеет огромную важность. — Бинабик улыбнулся в ответ, но тон его был очень серьезен. — Моргенс производил думанье за всех нас в эти темные времена.
— Одну минутку. — Стренгьярд вскочил на ноги. Через несколько минут он вернулся вместе со своей сумкой, небрежно разбрасывая в разные стороны ее содержимое — Книгу Эйдона, шарф, бурдюк с водой, еще какие-то мелочи — в безумном стремлении поскорее добраться до аккуратно уложенной на самое дно рукописи Моргенса. — Вот она, — триумфально возвестил он, потом помолчал. — А зачем я ее искал?
— Как следствие моего спрашивания, — объяснил Бинабик. — Она имеет один пассаж, который содержит крайнюю интересность для друга Саймона.
Тролль взял манускрипт и стал бережно листать его, щурясь, чтобы прочитать что-то при слабом свете костра. Казалось, что поиск займет у него много времени, так что Саймон встал и отошел от костра, чтобы размять ноги. Вдоль склона горы дул ледяной ветер, а белое озеро, которое можно было разглядеть сквозь просветы в деревьях, представлялось подходящим местом для появления призраков. Когда Саймон вернулся к огню, его пробирала дрожь.
 
— Я производил разыскание. — Тролль размахивал листом. — Ты желаешь читать самостоятельно или очень лучше будет, если прочту я?