Память, Скорбь и Тёрн

Меня не поймают, говорил себе Гутвульф. Я буду хитрым, я буду очень осторожным. Он просто подойдет поближе, чтобы как следует ощутить поющую силу Скорби.
Мысли его были прерваны мягким прикосновением к лодыжке — кошка, его призрачный друг. Он нагнулся, чтобы погладить ее, провел рукой по костлявой спине. Она пошла вместе с ним, — может быть, она хочет уберечь его от беды. Граф улыбнулся.
Когда он выпрямился, по его щекам стекал пот. Воздух сильно потеплел. Гутвульф вполне мог допустить, что его бесконечный путь по лестницам и подъемам наконец вывел его на поверхность, но как могло все так измениться, пока он блуждал по подземелью? Могло ли жаркое лето наконец сменить бесконечную зиму? Вряд ли могло пройти столько времени, но вечная темнота полна обманов, слепой Гутвульф усвоил это, еще когда жил в замке. Что же до погоды… ну, в такие странные и смутные времена, как нынешнее, могло случиться все, что угодно.
Теперь под его чуткими пальцами потеплели даже каменные стены. Куда же он попал? Но Гутвульф отогнал от себя эту мысль. Что бы это ни было, меч был тут. Меч, который звал его. Он будет осторожен, он сделает еще только несколько шагов…
Мгновение, когда Скорбь пела в нем, наполняя его…
Когда Элиас заставил его прикоснуться к Скорби, Гутвульф, казалось, стал частью меча. Он был поглощен чужой чарующей мелодией. По крайней мере в тот миг он и меч слились в единое целое.
Скорбь зовет своих братьев. Вместе они составят музыку, еще более величественную.
Тогда, в королевском Тронном зале, несмотря на весь свой ужас, Гутвульф тоже жаждал этого единения. Теперь, вспоминая те секунды, он снова стремился к мечу. Каков бы ни был риск, ему необходимо было соединиться с преследующей его песней. Граф знал, что это безумие, но у него не было сил противостоять ему. Напротив, понадобятся все остатки его хитрости и самообладания, чтобы подойти к Скорби как можно ближе и не быть обнаруженным. Меч так близко…
В узком коридоре становилось все жарче. Гутвульф остановился, чтобы ощупать стены. Маленькая кошка куда-то исчезла, очевидно отправилась искать место, представлявшее меньшую опасность для ее лапок. Коснувшись стены, граф был вынужден почти тотчас же отдернуть руку. Теперь до него доходила еще и неясная волна звука, нечто вроде глухого ропота. Что же все это могло означать?
Некогда под замком устроил свое логово страшный дракон — красный червь Шуракаи, чья смерть прославила короля Джона и чьи кости послужили материалом для королевского трона. Его огненное дыхание в древние времена погубило двух королей и бессчетное количество простых обитателей замка. Может ли в глубине подземелья оказаться еще один дракон, какой-нибудь детеныш Шуракаи, выросший в тишине и покое подземных лабиринтов? Если так — он может убить Гутвульфа, обратить его в пепел. Но такие мелочи мало беспокоили графа. Все, чего он желал, было соединение с яростной песней Скорби.
Проход сузился и резко пошел вверх, так что Гутвульфу пришлось пригнуться, чтобы пройти. Жар стал почти невыносимым — граф представлял себе, что его кожа чернеет и съеживается, словно у рождественского поросенка. По мере того как он с трудом преодолевал подъем, становился громче рокочущий звук, глубокий, прерывистый грохот, похожий на рев бушующего моря или на дыхание спящего дракона. Потом звук начал меняться. Спустя мгновение Гутвульф обнаружил, что проход снова расширяется. Завернув за угол, слепой почувствовал, что потолок стал выше. Горячий ветер забивал легкие. Рокот рождал причудливое эхо.
Сделав еще несколько шагов, Гутвульф понял, в чем дело. За этим коридором было огромное помещение, напоминавшее подкупольный зал собора Святого Сутрина в Эрчестере. Огненная яма? Граф чувствовал, как горячий ветер ерошит его волосы. Может быть, он теперь у Озера Суда, в чьи огненные воды сбрасывают нераскаявшихся грешников? Может быть, Суд Господен все это время поджидал его здесь, на дне каменной цитадели? В последние дни, наполненные смутным безумием, Гутвульф редко вспоминал о том, как он жил, до того как ослеп, но все, что всплывало в памяти, казалось бесконечной вереницей бессмысленных грехов. Конечно, если наказание действительно существует, он заслужил его более, чем кто-либо другой. Жаль было бы только навсегда оторваться от властной магии серого меча.
 
Теперь Гутвульф шел маленькими шажками, осторожно ощупывая почву. Наконец его нога встретила пустоту. Граф опустился на корточки и принялся шарить пальцами по полу прохода. Под ним был каменный выступ, простирающийся в обе стороны дальше, чем он мог дотянуться. За ним не было ничего, кроме пустоты и обжигающего ветра.
Он стоял, переступая с ноги на ногу и чувствуя, как жар проникает через подошвы его сапог, и прислушивался к непрекращающемуся реву. Теперь в нем можно было различить и другие звуки: беспорядочный лязг, как будто сталкивались два тяжелых куска металла, и… человеческие голоса.
Снова донесся звон металла, и тогда наконец пришло воспоминание о его прежней жизни в замке. С таким лязгом открывались и закрывались заслонки кузнечных горнов. Люди подкидывали туда топливо — множество раз он видел это, когда посещал литейную в качестве Руки короля. Вероятно, он стоял сейчас у одного из отверстий в стене литейной над гигантским горном — не удивительно, что его волосы были готовы вспыхнуть!
Но там был серый меч! Он знал это так же безошибочно, как вылезшая из норы мышь знает, что над ней кружит сова. Элиас был внизу, среди горнов, с мечом в ножнах.
Гутвульф попятился от края отверстия, лихорадочно пытаясь сообразить, как незамеченным спуститься в кузницу.
Наконец, когда жар, идущий от пола, стал почти невыносимым, графу пришлось отступить. С проклятием он сделал несколько шагов назад. Не было никакой возможности приблизиться к мечу. Он может целыми днями блуждать по туннелям, но так и не найдет пути в литейную, и, уж конечно, к тому времени, как он все-таки разыщет этот путь, Элиаса там уже не будет. Но нельзя же так просто сдаться! Меч зовет его, и не важно, что стоит на пути.
Гутвульф побрел вниз по коридору, уходя от жары, хотя меч звал его вернуться и прыгнуть вниз, в огненное забвение.
— О немилостивый Бог, почему Ты так поступаешь со мной? — закричал Гутвульф, и голос его растворился в грохоте кузницы. — Почему Ты обрек меня на это проклятие?
Слезы, выступившие у него на глазах, испарились так же быстро, как и появились.
Инч низко склонился перед королем Элиасом. В мерцающем свете горна он напоминал огромную обезьяну из южных джунглей — жалкую пародию на человека, на которую нацепили одежду. Остальные литейщики при появлении короля бросились на пол; огромное помещение выглядело так, словно внезапная смерть при виде монарха одновременно поразила сотни людей.
— Мы работаем, ваше величество, работаем, — протянул Инч, — но это работа медленная.
— Работаете? — резко спросил Элиас. Начальник литейной обливался потом, но бледная кожа короля оставалась совершенно сухой. — Еще бы вы не работали. Но задание, которое я дал вам, до сих пор не выполнено, и, если я немедленно не услышу объяснений, с тебя сдерут твою грязную шкуру и повесят ее сушиться над главным горном.
Огромный человек упал на колени:
— Мы работаем так быстро, как только можем!
— Этого недостаточно. — Отсутствующий взгляд короля блуждал по темному потолку пещеры.
— Но это так трудно, ваше величество. Нам каждый раз дают только части плана. Иногда приходится все переделывать, когда приносят следующий чертеж. — Инч поднял голову. Его единственный глаз пристально следил за реакцией короля.
 
— Что значит «части плана»? — В туннеле над огромным горном что-то двигалось. Король прищурился, но бледное пятно, мелькнувшее там, — лицо? — трудно было различить в клубах дыма и мерцании раскаленного воздуха.
— Ваше величество! — позвал кто-то. — Вот вы где!
Элиас повернулся к алой фигуре. Он удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал.