Память, Скорбь и Тёрн
Саймон увидел, что он действительно ждет прощения.
— Конечно, Джирики. Ты прощен.
— Я просто имел в виду, что мы, зидайя, должны посоветоваться между собой. Мой отец Шима'Онари тяжело ранен, и мать моя Ликимейя должна созвать всех вместе, но не в Ясире. Думаю, мы там никогда уже не соберемся. Тебе известно, Сеоман, что это огромное дерево все побелело от огня? Тебе это разве никогда не снилось? — Джирики склонил голову набок, глаза его таинственно сверкнули. — Ох, прости меня, пожалуйста. Я отвлекаюсь и забываю о важном. Тебе никто не сказал? Ликимейя приняла решение, что ты должен уйти.
— Уйти? Покинуть Джао э-Тинукай? — приступ радости сменился неожиданно нахлынувшим сожалением и даже гневом. — Почему именно сейчас?
— Потому что такова была последняя воля Амерасу. Она сказала об этом моим родителям еще до собрания. Но почему это тебя расстроило? Ты вернешься к своим. Так будет во всяком случае. Нам, зидайя, нужно оплакать свою лучшую. Смертным при этом нет места. К тому же ты ведь именно этого хотел, правда? Вернуться к своим?
— Но вы же не можете просто запереться и отвернуться! Во всяком случае, не в этот раз! Разве вы не слышали Амерасу? Нам всем нужно сражаться против Короля Бурь! Не делать этого — значит струсить! — Перед ним внезапно снова возникло ее строгое и нежное лицо. Ее глаза, так замечательно много знавшие…
— Успокойся, юный друг, — сказал Джирики с натянутой сердитой улыбкой. — Ты полон добрых намерений, но не знаешь достаточно, для того чтобы говорить так напористо. — Лицо его смягчилось. — Не бойся, Сеоман. Все меняется. Хикедайя убили нашу старейшую, нанесли ей смертельный удар в нашем священном доме. Они преступили черту, которую не должно преступать. Возможно, они сделали это намеренно, но дело не в том, — это свершилось. Вот еще одна причина, по которой тебе следует уйти, дитя человека. Тебе не место на военных советах зидайя.
— Так вы будете бороться? — в сердце Саймона затеплилась надежда.
Джирики пожал плечами.
— Думаю, да, но как и когда — не мне об этом говорить.
— Так всего много, — пробормотал Саймон. — Так все неожиданно.
— Ты должен идти, юный друг. Адиту скоро вернется от родителей. Она проводит тебя к своим. Лучше все это сделать побыстрее, потому что, кто знает, Шима'Онари и Ликимейя могут изменить свое решение. Иди. Сестра придет за тобой в мой дом у реки, — Джирики нагнулся и поднял что-то с пола, поросшего мхом. — И не забудь про зеркало, мой друг. — Он улыбнулся. — Я тебе снова смогу понадобиться. И я тебе еще должен одну жизнь.
Саймон взял блестящий предмет и опустил в карман. Он поколебался, но все же наклонился и обнял Джирики, пытаясь сделать это нежно, чтобы не коснуться ожогов. Принц ситхи дотронулся до его щеки своими холодными губами.
— Ступай с миром, Сеоман Снежная Прядь. Мы снова встретимся. Я обещаю.
— Прощай, Джирики, — он повернулся и быстро зашагал, не оглядываясь. Он несколько замедлил шаг, когда оказался в продуваемой ветром передней.
Снаружи, погруженный в хаос собственных мыслей, Саймон вдруг ощутил странную прохладу. Взглянув наверх, он обнаружил, что летнее небо над Джао э-Тинукай потемнело, приобретя мрачноватый оттенок.
Лето уходит, подумал он и снова испугался.
— Не думаю, что им удастся его когда-либо вернуть.
Вдруг все его мелкие обиды на ситхи испарились, и его обуяла огромная тяжелая жалость к ним. Что бы здесь ни присутствовало еще, но главным была красота, невиданная со времен рождения мира, долго оберегаемая от убийственного холода времен. А теперь стены рухнут под натиском устрашающего зимнего ветра. Много изысканных вещей погибнет безвозвратно. Он заспешил вдоль берега реки к дому Джирики.
Путь из Джао э-Тинукай прошел очень быстро для Саймона, он показался каким-то туманным и скользким. Адиту пела на своем родном языке, а Саймон крепко держал ее за руку. Лес вокруг них мерцал и менялся. Они переместились из-под серо-голубого неба прямо в пасть зиме, которая поджидала их, как затаившийся хищник.
Снег лежал на земле в лесу таким толстым холодным одеялом, что Саймону трудно было представить, что Джао э-Тинукай не был укрыт снегом и что он был единственным местом, которое все еще не пускало к себе зиму: здесь, вне заколдованного круга зидайя. Король Бурь добился своего. Но теперь, осознал он, даже этот магический круг был разомкнут. Кровь пролилась в самой сердцевине лета.
Они шли все утро и начало дня, постепенно оставляя за собой лесную чащу и продвинулись к опушке леса. Адиту отвечала на немногочисленные вопросы Саймона, но ни у того, ни у другого не было сил на долгий разговор, как будто зимний холод выморозил ту привязанность, которая между ними некогда была. Хотя ее присутствие часто вызывало в нем чувство неловкости, Саймону было грустно; но мир изменился, и у него не осталось сил для борьбы. Он позволил зиме окутать себя, как сном, и перестал думать.
Несколько часов они шли вдоль быстрой реки, пока не достигли покатого склона. Перед ними лежало огромное водное пространство, серое и таинственное, как чаша алхимика. Погруженная в тень, поросшая деревьями гора высилась посередине, как темный перст.
— Вот твоя цель, Сеоман, — сказала кратко Адиту. — Это Сесуадра.
— Скала прощания?
Адиту кивнула:
— Камень Расставания.
То, что существовало в воображении, наконец стало явью, и Саймону показалось, что он просто из одного сновидения перешел в другое.
— Но как мне туда добраться? Я что, должен плыть?
Адиту ничего не ответила, но подвела его к тому месту, где река впадала в серую воду, с ревом перескакивая через камни. Чуть в стороне у берега на якоре покачивалась серебряная лодочка.
— Приблизительно один раз в сто зим, — сказала она, когда дожди особенно обильны, земли вокруг Сесуадры затапливает, хотя, конечно, такое случилось в разгар лета в первый раз, — она отвернулась, не желая, чтобы стали ясны ее мысли, которые Даже смертный мог бы легки прочесть. — Мы тут и там держим эти гианки — лодки, так чтобы Сесуадру мог посетить каждый желающий.
Саймон коснулся лодки, и ощутил гладкую дощатую поверхность под рукой. Короткое весло из того же серебристого дерева лежало на дне.
— Ты уверена, что мне нужно именно туда? — спросил он, вдруг испугавшись расставания.
Адиту кивнула.
— Да, Сеоман, — она сбросила с плеча мешок и вручила его Саймону. — Это тебе — нет, — поправилась она, — не тебе, а чтобы ты отнес своему принцу Джошуа от Амерасу. Она сказала, что он узнает, что нужно с этим делать, если не сейчас, то вскоре.
— Амерасу? Она это прислала…
Адиту коснулась рукой его щеки.
— Не совсем, Сеоман. Праматерь велела мне это взять, если твое заточение не кончится. Но раз тебя освободили, я отдаю это тебе. — Она погладила его по лицу. — Я рада за тебя, что ты свободен. Мне было больно видеть тебя несчастным. Хорошо, что я узнала тебя, такую редкость. — Она подалась вперед и поцеловала его. Несмотря на все происшедшее, он все равно почувствовал, как учащенно забилось сердце при ее прикосновении. Губы ее были теплыми и сухими и пахли мятой.
Адиту отошла.
— Прощай, Снежная Прядь. Я отправляюсь назад и погружусь в траур.
Прежде чем он успел даже поднять руку, чтобы махнуть ей на прощание, она повернулась и исчезла за деревьями. Он некоторое время постоял, надеясь увидеть хоть какой-то знак, но ее уже не было. Он повернулся, забрался в маленькую лодку и поставил на дно мешок, который она дала. Он был довольно тяжел, но Саймон слишком расстроился, чтобы даже заглянуть в него. Он подумал, как славно было бы уснуть в этой лодке на краю могучего леса. Какое блаженство так вот уснуть и не просыпаться целый год и один день. Но вместо этого пришлось взяться за весло и оттолкнувшись, поплыть по тихой воде.
Саймон греб к Сесуадре, постепенно выраставшей перед ним. Он чувствовал, как его окутывает тишина мира, погруженного в зиму, и ему стало казаться, что он единственное живое существо во всем Светлом Арде.