Память, Скорбь и Тёрн

— Ты находишься перед Амерасу И'Сендиту но-э-са'Онсерей, Рожденной на Борту, — возвестил Джирики, стоя позади него. — Прояви уважение. Снежная Прядь.
Саймон не замедлил последовать его словам. Он опустился на дрожащие колени и склонил перед ней голову.
— Встань, смертный юноша, — сказала она тихо. Голос ее был глубоким и ровным. Он задел память Саймона. Неужели их краткое общение с помощью зеркала так глубоко врезалось в память?
— Ммм, — пробормотала она. — Ты даже выше, чем мой юный Ивовый Прутик. Найди, пожалуйста, табурет для этого юноши, Джирики, чтобы мне не приходилось смотреть на него снизу вверх. Возьми и себе стул.
Когда Саймон уселся рядом с Джирики, Амерасу внимательно рассмотрела его. Саймон вдруг страшно смутился, но любопытство взяло верх, и он тоже исподтишка рассматривал ее, пытаясь лишь избегать ее пугающе глубоких глаз.
Она была такой, какой он ее запомнил: блестящие белые волосы, кожа обтягивает красивую лепку лица. Кроме безмерной глубины ее взгляда, единственным указанием на ее древний возраст, о котором рассказал Джирики, была та осторожная нарочитость, с которой она двигалась, как будто костяк ее был хрупким, как высохший пергамент. Тем не менее она была чрезвычайно красива. Пойманный в паутину ее взгляда, Саймон подумал, что на заре жизни Амерасу, очевидно, была такой же потрясающе, ослепительно великолепной, как солнечный лик.
— Ну что? — промолвила она наконец. — Ты как рыбка, вынутая из воды.
Саймон кивнул.
— Тебе нравится в Джао э-Тинукай? Ты один из первых представителей рода человеческого в этих краях.
Джирики выпрямился, удивленный:
— Один из первых, мудрая Амерасу? Не первый?
Она не обратила на него внимания, не спуская глаз с Саймона. Он ощущал ее притяжение, мягкое, но неотступное, — так тянут трепещущую рыбешку из глубины на поверхность.
— Говори, дитя человеческое. Что ты об этом думаешь?
— Я… для меня честь быть здесь гостем, — проговорил он, наконец, и проглотил ком в горле, которое вдруг совсем пересохло. — Это почетно, но… я не хочу оставаться в этой долине. Во всяком случае, не навсегда.
Амерасу откинулась на спинку стула. Он почувствовал, что притяжение слегка ослабло, хотя ее присутствие оказывало на него сильное воздействие.
— Меня это не удивляет. — Она глубоко вздохнула и грустно улыбнулась. — Но для того, чтобы устать от этой жизни так, как я, нужно пробыть в заточении здесь очень долго.
— Мне уйти. Праматерь? — забеспокоился Джирики.
Его вопрос несколько испугал Саймона. Он ощущал огромную доброту и огромную боль ситхи, но в ней было столько силы! Он знал, что захоти она, он останется здесь навсегда, она может удержать его одной лишь силой своего голоса и призывом глаз, похожих на бесконечные лабиринты.
— Мне уйти? — повторил Джирики.
— Я понимаю, что тебе больно, когда я так говорю. Ивовый Прутик, — сказала Амерасу, — но ты самый дорогой из моих младших, и ты силен. Ты можешь выслушать правду. — Она медленно пошевелилась в кресле, ее рука с длинными пальцами легла на грудь. — Ты, дитя человеческое, тоже познал утраты. Это видно по твоему лицу. Но хоть каждая потеря трагична, жизнь и утраты среди смертных возникают и угасают так быстро, как листья на ветру при смене времен года. Я не хочу показаться жестокой. Но я не хочу и жалости. Ни ты и никто иной из смертных не видели, как проходят мимо сухие столетия, голодные тысячелетия, не видели, как высасывается самый свет и цвет из твоего мира и остается выхолощенная память. — Странно, но когда она говорила, лицо ее вдруг помолодело, как будто печаль была самой живой ее частицей. Теперь Саймон смог узреть гораздо больше, чем просто намек на ее былое великолепие. Он опустил голову, не в силах произнести ни слова.
— Конечно нет, — сказала она с какой-то дрожью в голосе. — Я это видела, вот почему я сейчас здесь, в темноте. Не потому, что я боюсь солнца или недостаточно сильна, чтобы выдержать яркий дневной свет. — Она рассмеялась, звук этот был похож на печальный зов ночной птицы. — Нет, это оттого, что в темноте мне лучше видны былые времена и лица.
 
Саймон поднял голову.
— У вас было два сына, — молвил он тихо. Он понял, почему ее голос кажется таким знакомым. — Один из них ушел.
Лицо Амерасу стало жестче:
— Они оба ушли. Что ты рассказывал ему, Джирики? Эти рассказы не для маленьких сердец смертных.
— Я ничего ему не говорил. Праматерь.
Она жадно наклонилась к Саймону.
— Расскажи мне о моих сыновьях. Какие легенды тебе известны?
Саймон проглотил ком в горле:
— Одного сына ранил дракон. Ему пришлось уйти. Он был обожжен, как я. — Он прикоснулся к шарму на щеке. — Второй… второй — Король Бурь, — прошептав эти последние слова, Саймон огляделся вокруг, как будто что-то могло появиться из теней. Но стены поскрипывали, и вода капала по-прежнему — вот и все.
— Откуда ты все это знаешь?
— Я слышал во сне ваш голос, — Саймон поискал подходящие слова. — Ваш голос звучал в моей голове очень долго, пока я спал.
Лицо ситхи помрачнело. Она воззрилась на него так, будто что-то, таившееся в нем, ее пугало.
— Не бойся, дитя человека, — проговорила она, наконец, протягивая к нему стройные руки. — Не бойся. И прости меня.
Прохладные сухие пальцы Амерасу коснулись лица Саймона. Свет заструился, как проблески молний, затем затрепетал и угас, погрузив комнату в полный мрак. Прикосновение стало жестче. Темнота зазвучала.
Он не ощутил боли, но Амерасу как-то проникла в его голову — это было мощное присутствие, так прочно связанное с ним в этот момент, что он почувствовал себя пугающе открытым, обнаженным больше, чем просто при физической наготе. Ощутив ужас, охвативший юношу, она успокоила его, нежно обняв его внутреннюю сущность, как испуганную пташку, и он перестал бояться. И тогда Праматерь стала перебирать его воспоминания, делая это нежно, но целенаправленно и тщательно.
Головокружительные обрывки мыслей и снов замелькали, подобно лепесткам цветов во время бури: Моргенс и его бесчисленные книги, поющая Мириамель, казалось бы бессмысленные отрывки разговоров, когда-то звучавших в Хейхолте. Ночь на Тистеборге и ужасный серый меч растеклись по его мозгу темным пятном, за этим последовала серебряная маска Утук'ку и три меча из его видения, дом Джулой, толстушка Схоуди и существо, хохотавшее в пламени костра во дворе, на смену ему пришло безумие Драконовой горы и бесстрастные глаза огромного белого червя Игьярика. Там же был и Тёрн — черный рубец на светлом фоне воспоминаний. Когда все это проходило перед мысленным взором, Саймон снова ощутил ожог от крови дракона и страшное чувство прикованности к вращающемуся миру, головокружительную широту надежды и боли всего живого. Наконец эти картины исчезли, как обрывки сна.
Свет медленно зажегся. Голова Саймона покоилась на коленях у Джирики. Шрам на щеке пульсировал.
— Прости меня. Праматерь, — обратился к ней Джирики каким-то далеким голосом, — но было ли это необходимо? Он и так сказал бы тебе все, что ему известно.
Амерасу долго молчала. Когда она снова заговорила, это стоило ей большого усилия. Голос ее казался более старческим, чем вначале:
— Он не смог бы рассказать мне всего. Ивовый Прутик. Он даже не осознает, что ему известно то, что для меня важнее всего. — Она перевела взгляд вниз, на Саймона, лицо ее было исполнено усталой доброты. — Мне действительно очень жаль. Мне не следовало так мучить тебя, дитя человеческое, но я стара и напугана, и у меня осталось мало терпения. Но теперь я испугана больше, чем когда-либо.
 
Она попыталась выпрямиться. Джирики протянул ей руку, чтобы помочь, и она неуверенно встала со стула и исчезла в тени. Через мгновение она вернулась с чашкой воды, которую поднесла к губам Саймона. Он жадно выпил. Вода была холодной и сладковатой с легким привкусом древесины и земли, словно ее зачерпнули из полого ствола дерева. В этом белом одеянии, подумал Саймон, Амерасу похожа на бледную и излучающую сияние святую с церковной фрески.