Память, Скорбь и Тёрн

Мириамель долго стояла, прислонившись к двери. Сердце ее билось так, будто она пряталась ради спасения жизни.
Это любовь? Страх? Какими чарами околдовал ее этот златовласый граф, что она чувствует себя диким загнанным зверем?
Мысль о том, чтобы лечь в постель и попытаться заснуть, когда Кадрах храпит на полу, была невыносимой. Она слегка приоткрыла дверь и прислушалась, затем выскользнула в коридор и снова на палубу. Несмотря на хлещущий дождь, шторм, казалось, немного улегся. Палуба по-прежнему ныряла так, что ей пришлось держаться за ванты, хотя море стало значительно спокойнее.
Ее привлекла тревожная, но все же притягательная мелодия. Песня свивалась и развивалась, прошивая бурную ночь, как серебряно-зеленая нить. Она была то мягкой и нежной, то пронзительно громкой, но эти перемены были так плавны, что невозможно было уловить, что происходило за миг до этого, или понять, как может происходить или даже существовать что-то иное, нежели то, что происходит сейчас.
Ган Итаи сидела, скрестив ноги, на полубаке, голова была откинута так, что капюшон свободно лежал на плечах, а белые волосы трепал ветер. Глаза ее были закрыты. Она раскачивалась, как будто ее песня была быстрой рекой, отнимавшей все ее силы.
Мириамель натянула свой капюшон и устроилась у стены каюты, чтобы послушать.
Песня ниски продолжалась, наверное, час, плавно меняя тона, размеры. Порой ее льющиеся в ночь слова казались стрелами, пущенными вперед, чтобы сверкать и жалить, порой — собранием драгоценных камней, ослепляющих своими жгучими красками. Через все это проходила мелодия, более глубокая и постоянно присутствующая, — мелодия, которая рассказывает о мирных зеленых глубинах, о сне и о наступлении тяжелой, успокоительной тишины.
Мириамель очнулась, как будто ее встряхнули. Когда она подняла голову, то увидела перед собой Ган Итаи, которая с любопытством смотрела на нее со своего поста. Теперь, когда ниски кончила петь, рев океана казался монотонным и бесцветным.
— Что ты здесь делаешь, дитя?
Мириамели стало как-то неловко. Она никогда раньше не бывала так близко к поющей ниски. У нее было чувство, что она подсмотрела что-то интимное.
— Я вышла на палубу подышать. Я ужинала с графом Аспитисом, и мне стало плохо. — Она набрала побольше воздуха, чтобы подавить дрожь в голосе. — Ты так чудно поешь.
Ган Итаи хитро улыбнулась:
— Это так, иначе «Облако Эдны» не могло бы совершить столько благополучных рейсов. Иди сюда, посиди и поговори со мной. Я могу пока не петь, а поздние вахты так одиноки.
Мириамель вскарабкалась наверх и уселась рядом с ниски.
— Ты устаешь от пения? — спросила она.
Ган Итаи тихо рассмеялась:
— Мать устает, когда растит детей? Конечно, но это как раз то, чем я занимаюсь.
Мириамель украдкой взглянула на морщинистое лицо Ган Итаи. Глаза ниски пристально смотрели из-под белых бровей на водяные брызги и вздымающиеся валы.
— Почему Кадрах называет вас тинук… — она старалась вспомнить слово.
— Тинукедайя. Потому что это мы и есть — Дети Океана. Твой опекун — образованный человек.
— Но что это значит?
— Это значит, что мы всегда жили на океане. Даже в далеком Саду мы всегда обитали на краю земли. Только прибыв сюда, некоторые дети мореходов изменились. Некоторые совсем покинули море, что мне не дано понять. Это все равно, что перестать дышать и утверждать, что так жить очень хорошо, — она покачала головой и поджала тонкие губы.
— А откуда вы происходите?
— Мы издалека. В Светлом Арде мы недавно.
Мириамель посидела, задумавшись.
— Ниски всегда казались мне похожими на враннов. Вы на них очень похожи.
Смех Ган Итаи был шелестящим.
— Я слышала, — сказала она, — что несмотря на различие, некоторые звери становятся похожими друг на друга, потому что у них одинаковый образ жизни. Возможно, вранны, как и тинукедайя, слишком долго склоняли головы, — она снова рассмеялась, но этот смех не показался Мириамели счастливым. — А ты, дитя, — спросила ниски, — теперь твоя очередь отвечать на вопросы. Что привело тебя сюда?
 
Мириамель взглянула на нее, не готовая к такому вопросу.
— Почему ты здесь? Я обдумала сказанное тобой и не готова тебе поверить.
— А граф Аспитис поверил, — сказала Мириамель с некоторым вызовом.
— Может, это и так, но я совсем другая, чем он. — Ган Итаи устремила на Мириамель ясный взгляд. Даже в тусклом свеет фонаря глаза ниски сверкали, как антрацит. — Доверься мне.
Мириамель покачала головой и попыталась отстраниться, но сильная тонкая рука удержала ее.
— Прости, — сказала Ган Итаи. — Я тебя испугала. Позволь тебя успокоить. Я поняла, что от тебя не исходит никакой опасности, по крайней мере для «Облака Эдны», а это то, что меня заботит. Мои сородичи считают меня не такой, как все, потому что я быстро делаю выводы. Когда мне что-то или кто-то нравится, то они мне нравятся. — Она сухо рассмеялась. — Я решила, что ты мне нравишься, Мария, если это действительно твое имя. Если ты хочешь, так оно и будет. Но не нужно меня бояться, меня, старую Ган Итаи.
Оглушенная этой ночью, вином и последними необычными впечатлениями, Мириамель вдруг заплакала.
— Ну, дитя мое, но… — мягкая рука с тонкими сильными пальцами похлопала ее по спине.
— У меня нет дома, — Мириамель пыталась остановить слезы. Она почувствовала, что готова сказать то, что говорить не следует, как бы ей ни хотелось излить душу. — Я… изгнанница.
— Кто же тебя преследует?
Мириамель покачала головой. Брызги взлетели высоко над ними, когда нос корабля снова нырнул во впадину между волнами.
— Я не могу рассказывать об этом, но я в страшной опасности. Вот почему мне пришлось скрываться на вашем корабле.
— А монах? Твой ученый опекун? Он что, тоже в опасности?
Мириамель озадачил вопрос Ган Итаи. У нее не было времени обдумать еще многое.
— Да, думаю, и он тоже.
Ниски кивнула, как бы удовлетворенная.
— Не бойся. Я не выдам твоей тайны.
— Ты не расскажешь Аспитису… графу?
Ган Итаи покачала головой.
— Мои обязательства сложнее, чем ты полагаешь. Но я не могу дать тебе гарантий, что он ничего не узнает. Он умный, этот хозяин «Облака Эдны».
— Я знаю, — прочувствованно сказала Мириамель.
Нарастающая буря снова обрушила на них поток дождя. Гаи Итаи наклонилась вперед, вглядываясь в бушующее море.
— Клянусь Домом Ве! Они ненадолго застревают на глубине! Проклятье, очень уж они сильны, — она повернулась к Мириамели. — Кажется, мне снова пора петь. Тебе, пожалуй, лучше сойти вниз.
Мириамель неловко поблагодарила ниски за беседу, встала и направилась к трапу, ведущему вниз. Рык грома был подобен рычанию зверя, который гонится за ними. Она вдруг подумала, не сглупила ли, открывшись этому странному созданию.
Она остановилась наверху лестницы, склонив голову набок. В черной ночи позади нее песня Ган Итаи снова перекрывала шторм — тонкая нить, которая должна удерживать разъяренное море.
  
Глава 24. ЭРЧЕСТЕРСКИЕ СОБАКИ
 
Отряд Джошуа двигался в северном направлении вдоль берегов Стефлода, удаляясь вверх по течению от места слияния с Имстреком. Они продвигались по заросшей травой низине, пересекаемой редкими холмами. Вскоре местность начала подниматься с обеих сторон, и отряд оказался в лугах, устилающих речную долину — широкую впадину, в центре которой бежал поток.
Стефлод струился под мрачным небом, тускло сверкая, как нечищенное серебро. Как и у Имстрека, песнь его сначала казалась глуховатой, но Деорнот уловил в голосе этой реки какой-то призвук, как будто она таила в себе шепот тысячи голосов. Порой шум воды поднимался до мелодии, ясной, как переливы колоколов. Через мгновение, когда Деорнот прислушивался, пытаясь уловить, что так захватило его внимание, он не услышал ничего, кроме бормотания быстрых струй.
 
Свет, игравший на поверхности Стефпода, был так же непостоянен. Несмотря на ненастное небо, вода мерцала, как будто в ней, на дне, перекатывались и натыкались на препятствия звезды, излучающие холодный свет. Порой это мерцание становилось похожим на сверкание драгоценных камней, вскипающих на волнах. Затем, так же неожиданно, вне зависимости от того, светит ли солнце, или оно скрыто за облаками, вода снова делалась свинцово-темной.