Память, Скорбь и Тёрн

Она ловила на себе пристальный взгляд Саймона и ее ответные взгляды несколько пугали его и заставляли краснеть. У Схоуди, несмотря на полноту, было какое-то голодное выражение, приличествующее больше нищему, ждущему подачки.
— Итак, — сказала она, когда Врен закончил свою невероятную историю, — вы, оказывается, еще смелее, чем я думала. — Она одарила Саймона широкой улыбкой. — Мы сможем спать спокойно сегодня, зная, что мы под одной крышей. Вы же не думаете, что у ледяного демона есть братья?
— Мне это не кажется вероятным, — сказал Бинабик с мягкой улыбкой. — Не нужно питать страха перед демоном, когда мы с вами в вашем доме. А мы, в свою очередь, приносим вам благодарность за кров и тепло.
— О нет, — сказала Схоуди, устремив на них свои большие глаза, — это я должна вам быть благодарна. У нас почти не бывает гостей. Врен, помоги освободить место для ночлега нашим гостям. Врен, ты меня слышишь?
Врен пристально смотрел на Саймона. Взгляд его темных глаз был загадочным.
— Вы сказывали о гостях, моя леди, — начал Бинабик, — и я имею смелость задавать вопрос, который очень давно не дает мне успокоения. Каким образом вы с этими детьми оказались в таком безлюдном месте?
— Начались бури. Кто-то сбежал. Нам некуда было податься. — Ее оживленный ответ плохо скрывал тот факт, что вопрос ей не по вкусу. — Мы все оказались никому не нужны: ни дети, ни Схоуди. — По мере этих рассуждений ее голос теплел. — Теперь малышам пора спать. Пойдемте все. Помогите мне встать! — Несколько питомцев бросились к ней, чтобы помочь поднять ее полное тело из кресла. Когда она направилась прочь из комнаты, причем парочка спящих малышей висела на ней, как летучие мыши, она крикнула: — Врен проводит вас. Не забудь свечу, когда пойдешь, Врен. — И она исчезла во тьме.
Саймон очнулся от тревожного сна посреди ночи, охваченный непонятной паникой, в красноватой беззвездной темноте. Снаружи доносилась тоненькая ниточка звука, которая вплеталась в канаву приглушенной песни ветра. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что они спят у камина в аббатстве, согреваясь тлеющими угольками и укрытые от стихии крышей и полуразрушенными стенами. Звуком был одинокий вой Кантаки, который доносился издалека. Страх Саймона несколько утих, но не прошел.
Это мне приснилось вчера: Шем, Рубен и голоса? Было ли это просто безумной фантазией или было так на самом деле, как мне показалось… или как мне послышалось?
С самого дня бегства из Хейхолта он перестал чувствовать себя хозяином собственной судьбы. Та Ночь камней, когда ему каким-то образом удалось против воли уловить отталкивающие мысли Прейратса и стать свидетелем ритуала вручения Элиасу жуткого дара — меча Скорбь — заставила его задуматься, является ли он хозяином собственного рассудка. Его сновидения стали такими явственными, что вышли за рамки обычного ночного блуждания разума. Сон в доме Джулой, в котором похожий на труп Моргенс предостерег его от ложного посланника, и Повторяющиеся видения огромного всесокрушающего колеса и белого дерева-башни среди звезд, — все эти видения казались слишком навязчивыми, слишком уж яркими, чтобы объяснить их просто хрупким сном. И еще: накануне ночью он слышал, как Прейратс разговаривает с каким-то неземным созданием, так ясно, как будто подслушивал у замочной скважины. Все это совсем не похоже на те сновидения, которые посещали его до этого ужасного года.
Когда Бинабик и Джулой повели его по Дороге снов, видения, пришедшие к нему тогда, были очень похожи на его сны, но еще более необузданные и сильные. Возможно, каким-то образом из-за того, что Прейратс восседает наверху или еще почему-то, в нем приоткрылась дверца, которая иногда выводит его на Дорогу снов. Это все похоже на безумие, но чего ждать от мира, в котором все перевернулось вверх ногами? Наверное, сны важны: когда он просыпается, такое чувство, будто ускользнуло что-то важное, но, к своему ужасу, он не имел представления о том, что они могут означать.
 
Жалобный вой Кантаки снова послышался сквозь завывание бури за стенами аббатства. Саймон удивился, что тролль не поднимается, чтобы успокоить своего скакуна, но храп Слудига и Бинабика звучал по-прежнему. Саймон приподнялся, решив впустить ее, потому что в ее голосе были одиночество и бесприютность и на улице было холодно, но вдруг почувствовал, как сковано его тело и он просто не может встать. Он пытался, но безуспешно. Его тело не слушалось, оно было как деревянное.
Вдруг невыносимо захотелось спать. Он пытался побороть сонливость, но она неудержимо тянула его вниз: отдаленный вой Кантаки затихал и ускользал назад — в непознаваемое…
Когда он снова пробудился, последние угольки догорали, и аббатство погрузилось в полный мрак. Холодная рука касалась его лица. Он задохнулся от ужаса, — воздух не проникал в легкие. Тело было налито свинцом, оно не в силах было двинуться.
— Хорошенький, — шептала Схоуди. Она казалась более темной тенью на фоне окружающего мрака, ее присутствие скорее можно было почувствовать, чем увидеть: нечто обширное и высокое нависло над ним. Она погладила его щеку. — Борода только начала расти. Ты хорошенький. Я тебя оставлю.
Саймон беспомощно пытался увернуться от ее прикосновения.
— Ты ведь им тоже не нужен, правда? — сказала Схоуди, сюсюкая с ним, как с младенцем. — Я это чувствую. Схоуди знает. Ты брошенный. Я это чувствую по тебе. Но я послала за тобой Врена не поэтому.
Она устроилась рядом с ним в темноте, сложившись, как палатка, из которой вытащили распорки.
— Схоуди знает, что у тебя есть. Я слышала, как это поет у меня в ушах, видела во сне. Госпоже в серебряной маске это нужно. Ее Красноглазому господину тоже. Им нужен меч, черный меч, и когда я его им отдам, они будут ко мне благосклонны. Они полюбят Схоуди и наградят ее подарками. — Она ухватила пучок волос Саймона полными пухлыми пальцами и резко дернула. Боль показалась какой-то далекой. Как бы в вознаграждение она нежно пробежала рукой по голове и лицу юноши.
— Хорошенький, — повторила она. — Дружок для меня и как раз моего возраста. Вот я и дождалась. Я сниму эти сны, которые тебя все время беспокоят. Я все сны прогоню. Я это умею, знаешь? — Она еще больше понизила голос, и Саймон впервые осознал, что затрудненное дыхание двух его спящих друзей прекратилось. Он подумал, не затаились ли они в потемках, желая прийти ему на помощь. Если так, то он молит их не медлить. Сердце его казалось настолько же лишенным биения, как его налитое свинцом тело, но страх пронзил его и бился в нем, скрытый как пульс.
— Они меня выгнали из Хетстеда, — бормотала Схоуди. — Моя собственная семья с соседями. Говорили, что я ведьма, что я налагаю проклятия на людей. Выгнали меня. — Она начала отвратительно всхлипывать. Когда она снова заговорила, слова ее были неясны из-за слез. — Я им п-п-показала. Когда отец заснул пьяный, я заколола мать его ножом, и вложила нож ему в руку. Он убил себя. — Ее смех был горек, но лишен раскаяния. — Я всегда умела видеть то, чего не видели другие, и думать о том, о чем другие не смели. Потом, когда долгая зима пришла и не уходит, я смогла делать многое. Сейчас я могу делать то, чего другие не могут. — Голос ее звучал победоносно. — Я становлюсь все сильнее. Сильнее и сильнее. Когда я вручу госпоже в серебряной маске и Красноглазому господину тот меч, что снился мне, то я стану, как они. Тогда мы с детьми заставим всех сожалеть…
Пока она говорила, ее холодная рука как бы невзначай скользнула в вырез его рубашки и поглаживала его по груди, как ласкают собачку. Ветер утих, и в ужасающей тишине, которая за этим последовала, он вдруг осознал, что его друзей забрали. Никого не было в этой темной комнате, только Схоуди и Саймон.
 
— Но тебя я оставлю, — проговорила она. — Тебя я оставлю для себя.
  
Глава 15. В БОЖЬЕЙ ОБИТЕЛИ
 
Отец Диниван копался в своей еде, как бы пытаясь обнаружить среди оливковых косточек и хлебных крошек в чаше какое-то послание, способное помочь ему. По всему столу были расставлены яркие свечи. Голос Прейратса был громким и резким, как медный гонг.