Память, Скорбь и Тёрн

— Прошу тебя! — по мере того как Рубен горел, Шем становился все меньше, превращаясь в подобие серого сморщенного обгоревшего пергамента. Его крошечная ручка взмахнула и обломилась. — Пожалуйста, бессмертный, пожалуйста! — Голос его был странно легок, исполненный какого-то лукавства. — Я больше ничего просить не стану, больше не буду говорить о Темном. Прости смертного дурака. Научи меня Слову!
Там, где до этого стоял Рубен, осталось лишь живое пламя.
— Ладно, поп. Может, не так уж и страшно дать тебе эту опасную, но последнюю игрушку. Всеобщий Бог скоро вернет себе этот мир, а посему ты не сможешь сделать ничего, чего нельзя было бы переделать. Ладно. Я научу тебя Слову, но боль будет велика. За каждую Перемену нужно платить. — В неземном голосе вновь забулькал смех. — Ты станешь вопить…
— Мне плевать! — воскликнул Шем, и его испепеленная фигура унеслась во тьму, так же как и тенеподобные кузня и сеновал. — Мне плевать! Мне нужно знать!.. — И наконец даже тлеющий сгусток, который был Рубеном, превратился в яркую точку на черном фоне, в звездочку…
Саймон проснулся, задыхаясь, как будто он тонул, сердце его колотилось, В небе действительно горела одинокая звезда, заглядывая в дыру их ночного пристанища, как бело-голубой глаз. Он судорожно глотнул воздух.
Бинабик приподнял голову от лохматой шеи Кантаки. Тролль был в полусне, но пытался проснуться.
— Что-нибудь случалось, Саймон? — спросил он. — Ты имел сновидение, которое тебя испугало?
Саймон потряс головой. Прилив страха постепенно отступал, но он был уверен, что это была не просто ночная фантазия. Ему показалось, что где-то рядом действительно происходил этот разговор — разговор, который его спящее сознание вплело в канву сна: явление, которое он испытывал неоднократно. Пугало то, что поблизости не было никаких разговоров: Слудиг храпел, а Бинабик только что проснулся.
— Ничего, — произнес Саймон, стараясь говорить спокойно. Он пробрался к выходу из-под навеса, не забывая о полученных накануне во время тренировки синяках, и высунул голову, чтобы оглядеться. У звезды, увиденной им, оказалась обширная компания: россыпь крошечных белых огоньков по всему ночному небу. Ветер унес облака; ночь была ясной и холодной; и нескончаемое однообразие Пустынной равнины расстилалось с обеих сторон. Ни одной живой души не было видно под ликом луны, как бы вырезанным из слоновой кости.
Так это и вправду был лишь сон, — сон о том, как старый конюх Шем разговаривал квакающим голосом Прейратса, и Рубен Медведь — неслыханным на земле дотоле потусторонним голосом.
— Саймон? — спросил Бинабик сонно. — Ты?..
Саймону было страшно, но нужно быть мужчиной и не бросаться на грудь друга каждый раз, когда во сне привидится дурное.
— Ничего, — дрожа, он прополз к своему плащу. — Все в порядке.
Но все было так явственно. Ветки их убогого шалаша скрипели под напором ветра. Так явственно, как будто они разговаривали прямо у меня в голове…
Приняв к сведению принесенное серебристым воробьем послание, они каждый день скакали от первого луча света до последнего, пытаясь опередить надвигающуюся бурю. Тренировочные бои Саймона со Слудигом происходили при свете костра, так что у него теперь не было ни единой свободной минутки с момента подъема до того мига, когда он, как подрубленный, валился на постель в конце дня. Дни в этой непрерывной скачке проходили однообразно: бесконечные белые поля, темные купы искривленных деревьев с путаницей ветвей, отупляющий натиск ветра. Саймон радовался своей густеющей бороде: без нее, не раз думал он, беспощадный ветер просто сдул бы с него лицо, обнажив голые кости.
Лицо земли, казалось, ветер уже стер, не оставив ничего заметного или выдающегося. Если бы не расширяющаяся полоска леса на горизонте, можно было бы подумать, что каждое утро застает их на том же месте, с которого они начинали накануне. С тоской вспоминая свою теплую постель в Хейхолте, Саймон решил, что даже если Король Бурь переселится в замок и его приспешников будет столько же, сколько снежинок, он все равно сможет преспокойно жить в помещении, отведенном для прислуги. Ему отчаянно хотелось домой. Он дошел до того состояния, когда согласился бы принять постель в аду, если бы дьявол одолжил ему подушку.
 
По мере того как они продвигались вперед день за днем, буря позади нарастала черным столбом, грозно надвигавшимся с северо-запада. Объятия огромных туч смыкались, как ветви небесного дерева, а между ними сверкали молнии.
— Она не так быстро движется, — заметил Саймон, когда они ели свою скудную дневную порцию. В голосе его было больше тревоги, чем ему хотелось обнаружить.
Бинабик кивнул:
— Она нарастает, но распространяется медленно. Мы имеем необходимость питать радость по этому поводу. — Он был непривычно подавлен. — Чем с большей медлительностью она движется, тем дольше мы будем оставаться вне ее воздействия, потому что, я предполагаю, когда она надвинется, она принесет с собой тьму, которая не рассеется, как при обычной буре.
— Что ты имеешь в виду? — теперь дрожь в голосе Саймона была явной.
— Это не очень простая буря с дождем и снегом, — сказал Бинабик осторожно. — Имею предположение, что она имеет должность распространять страх везде, куда она приходит. Она зарождается на Пике Бурь, И выглядит совершенно неестественно. — Он извиняющимся жестом воздел руки вверх. — Она распространяется, но, как ты заметил, не слишком быстро.
— Я ничего в таких вещах не понимаю, — заметил Слудиг, — но должен признаться, что я счастлив, что мы скоро выберемся из этой равнины. Я бы не хотел, чтобы буря застигла меня на ровной местности, а эта буря обещает быть страшенной. — Он повернулся к югу и прищурился. — Через два дня мы доберемся до Альдхорта. Там хоть какое-то убежище.
Бинабик вздохнул:
— Питаю надежду, что в твоих словах имеется справедливость, но боюсь, что нахождение убежища от этой бури представляет собой великую трудность. Во всяком случае, вряд ли нам смогут оказать помощь деревья или крыши.
— Ты говоришь о мечах?
Маленький человек пожал плечами:
— Имеет вероятность. Если мы будем одерживать поиски всех трех, мы, может быть, получим возможность удерживать силу на расстоянии копья или даже совсем отталкивать ее. Но предварительно мы имеем должность следовать повелению Джулой. Иначе сможем только питать тревогу к тому, что мы не имеем сил понять — а в этом великая глупость. — Он выдавил из себя улыбку. — Когда зубов не осталось, говорим мы, кануки, учись есть растертую пищу.
На следующее утро, седьмое утро на равнине, погода была премерзкой. Хотя буря на севере все еще выглядела лишь чернильным пятном на горизонте, свинцово-серые тучи собрались над головой, края их были разорваны в грязные черные клочья поднявшимся ветром. К середине дня, когда солнце полностью исчезло из виду за этой мрачной пеленой, начал сыпать снег.
— Кошмар! — закричал Саймон, щуря глаза. Несмотря на толстые кожаные рукавицы, руки быстро немели. — Дороги не видно! Может, остановимся и соорудим укрытие?
Бинабик, маленькая заснеженная тень на спине Кантаки, обернулся и крикнул ему:
— Если проедем немного дальше, будет перекресток!
— Перекресток? — крикнул Слудиг. — В этой глухомани?
— Подъезжайте поближе, — прокричал Бинабик. — Я буду давать объяснения.
Саймон и риммер подъехали к бегущей волчице. Бинабик поднес руку ко рту, но все равно ревущий ветер грозил унести его слова прочь.
— Недалеко отсюда, я полагаю. Старая Туметайская дорога встречается с Белой дорогой, которая протягивается вдоль северной окраины леса. Имеет вероятность, что там местополагается убежище, во всяком случае, деревья имеют должность быть гуще, так как там очень ближе к лесу. Давайте еще проедем вперед, и если там ничего такого не обнаружим, все равно разобьем лагерь.
 
— Главное — поспеть до темноты, тролль, — прокричал Слудиг. — Ты, конечно, умен, но и твоего ума может не хватить, чтобы в темноте, да еще в такую пургу, устроить приличный лагерь. Пережив все это безумие, которое довелось увидеть, я не хочу умереть в снегу, как заблудившаяся корова.