Память, Скорбь и Тёрн

Некоторое время Саймон и Бинабик молча сидели рядом, наслаждаясь теплом. Саймон чувствовал, как охотничий напиток приятно растекается по его жилам, делая дружелюбными даже лихие нижние склоны Сиккихока, по которым им еще предстояло спускаться. Гора внизу казалась лоскутным одеялом, составленным из неровно засыпанных снегом возвышенностей, переходящих внизу в плоское, утыканное деревьями однообразное пустынное пространство.
Внимание Саймона привлекла гора Намьет — одна из сестер Сиккихока, которая в ярком свете солнечного дня, казалось, находилась всего на расстоянии брошенного камня. Складки горы были покрыты длинными вертикальными лиловыми тенями. Белоснежная вершина сверкала на солнце.
— Тролли и там живут? — спросил он.
Бинабик поднял голову и кивнул.
— Намьет тоже принадлежит к Йиканукским горам. Минтахок, Чугик, Тутусик, Ринсенатук, Сиккихок и Намьет, Ямок и Хуудика — Серые Сестры, это все страна троллей. Ямок, что значит Маленький Нос, — место, где умерщвлялись мои родители. Вон она, там, за Намьетом, видишь?
— Как они умерли?
— Драконий снег — как мы это называем на Крыше Мира — это снег, который намерзает на вершине, а потом обваливается без всякого предупреждения. Как смыкаются драконьи челюсти, что тебе известно.
Саймон поскреб землю камнем, потом поднял голову, прищурившись на неясное очертание Ямока на востоке.
— Ты плакал?
— С несомненностью. Но я находил для этого тайник. А ты… да нет, ты же не имел знакомства со своими родителями, правда?
— Нет, мне о них рассказывал только доктор Моргенс. Немного. Мой отец был рыбаком, а мать горничной.
Бинабик улыбнулся.
— Бедные, но достойные предки. Нельзя желать очень больше! Хорошее начало. Кто бы имел желание порождаться в королевской династии? Как питать надежду на нахождение истины, если проживающие кругом только кланяются и становятся на колени.
Саймон подумал о Мириамели и о невесте самого Бинабика, но ничего не сказал.
Чуть позже тролль протянул руку, придвинул свой заплечный мешок, порылся в нем и вытащил кожаный мешочек, в котором что-то позванивало.
— Мои кости, — сказал он, осторожно высыпав их на камень. — Посмотрим, не стали ли они более верными путеводителями для нас, чем последний раз, когда мы к ним обращались.
Он начал тихонько напевать себе под нос, собрав их в ладони. В течение нескольких мгновений тролль держал кости перед собой, глаза его были закрыты, он сосредоточился и бубнил какую-то песню. Наконец, он бросил их на землю. Саймон не мог рассмотреть никакого определенного рисунка в их беспорядочном расположении.
— Круг камней, — сказал Бинабик так же спокойно, как если бы это было написано на гладкой желтой поверхности костей. — Это, можно так сказать, то, где мы находимся. Это означает, я полагаю, собрание для совета. Мы ищем мудрости, помощи в своих исканиях.
— Кости, к которым ты обращаешься за помощью, сообщают тебе, что ты нуждаешься в помощи, — проворчал Саймон. — Ну и колдовство.
— Молчи, глупый низоземец, — сказал Бинабик нарочито строго. — Эти кости говорят очень больше, чем ты в состоянии понимать. Нет элементарности в их прочтении. — Он снова затянул какую-то мелодию и бросил еще раз. — Факел у входа в пещеру, — сказал он и сразу же снова бросил, не дав объяснения. Он нахмурился и закусил губу, рассматривая узор. — Черная расщелина. Я только второй раз вижу такой расклад, и оба раза, когда мы вместе. Это какой-то дурной знак.
— Пожалуйста, объясни, — сказал Саймон. Он снова натянул сапоги, пошевелил в них пальцами.
— Второй разброс Факел у входа в пещеру означивает, что мы должны искать преимущества в том месте, куда направляемся, — в Сесуадре, как я понимаю, у Скалы прощания, о которой говаривала Джулой. В этом нет той значительности, что будет удача. Просто там мы будем иметь шанс на преимущество. Черная расщелина — последний разброс, о котором я тебе уже говорил. Именно третьего броска следует бояться, по крайней мере он имеет должность нас настораживать. Черная расщелина — странный, редко выпадающий узор, который может означать предательство или нечто, надвигающееся извне… — Он внезапно оборвал объяснения, отсутствующим взглядом посмотрел на кости и сгреб их обратно в мешок.
 
— Так что это все значит?
— Ах, друг мой Саймон, — вздохнул тролль, — кости не просто отвечают на вопросы, даже в лучшие времена. А в такие грозные дни, как мы имеем теперь, очень трудно иметь понимание. Я должен долго обдумывать эти броски. Может быть, мне придется спеть некоторую иную песню, и снова бросить. Впервые за долгое время не выпал Темный путь, но я не думаю, что наша дорога перестанет быть неясной. В этом-то и заключается опасность, если ожидать простые ответы на вопросы от этих костей.
Саймон поднялся.
— Я не понимаю многого из того, что ты говоришь, но я хотел бы иметь несколько простых ответов. Насколько было бы легче!
Бинабик улыбнулся, видя, что подходит один из его соплеменников.
— Простые ответы на вопросы жизни. Это было бы волшебство, которое очень лучше всего, что я видывал.
Подошедший тролль, коренастый, с клочковатой бородкой пастух, которого Бинабик представил как Сненека, бросил на Саймона недоверчивый взгляд, как будто самый его рост был вызовом цивилизованному поведению. Он возбужденно поговорил с Бинабиком по-канукски, затем отошел. Бинабик вскочил и свистнул Кантаку.
— Сненек говаривал, что бараны питают беспокойство, — объяснил Бинабик. — Он хотел узнавать, где местополагается Кантака. Возможно, она внушает им тревогу. — В то же мгновение серая фигура волчицы показалась на выступе недалеко от них. Она вопросительно склонила набок голову. — Нет, она с подветренной стороны от нас. — Он покачал головой. — Если бараны питают беспокойство, то Кантака не виноватая. Это не ее запах. — Кантака спрыгнула с каменной насыпи и через несколько мгновений была уже около хозяина, толкая его в ребра своей огромной широколобой головой.
— Она и сама питает тревогу, — сказал Бинабик. Он стал на колени, чтобы почесать ей брюхо, и руки его по плечи погрузились в ее густой мех. Кантака действительно была насторожена, она лишь на миг замерла от ласки, но тут же подняла нос и стала принюхиваться к ветру. Уши ее трепыхались, как крылья птицы, готовой взлететь. Она издала глухой рык, прежде чем снова ткнуть Бинабика мордой. — А, — сказал он, — по-видимому, снежный медведь. Это, наверное, голодное время для них. Мы имеем целесообразность спускаться ниже: там будет безопаснее, подальше от вершины горы.
Он окликнул Сненека и остальных. Они начали снимать лагерь, седлать баранов и убирать бурдюки и мешки с провизией.
Подошли Слудиг и Хейстен.
— Ну что, парень, — обратился Хейстен к Саймону, — снова ноги в сапоги? Теперь ты знаешь, что значит быть солдатом. Марш, марш, марш, пока не закоченеют ноги, а легкие не станут как тряпки.
— Я никогда не мечтал о пехоте, — ответил Саймон, взваливая рюкзак на плечи.
Приветливая погода долго не продержалась. К тому времени, как они разбили лагерь на ночь у края длинного плоского уступа, звезды уже исчезли. Единственными источниками света под недружелюбным, сеющим снег небом были их походные костры.
С рассветом горизонт стал холодно-серым, казалось, он отражает цвет гранита под ногами. Путники осторожно спустились с уступа на узкие тропы, которые охватывали гору, извиваясь вдоль ее склонов крутыми зигзагами. К полудню они достигли еще одного относительно плоского места, где скопились огромные валуны, соскользнувшие с крутого откоса — очевидно, остатки древнего ледника. Ступать нужно было крайне осторожно, иногда приходилось прыгать с одного валуна на другой. Саймон, Хейстен и Слудиг замыкали шествие. Из-под их ног порой вылетали камни размером с кулак и скакали под откос, вызывая жалобное блеяние баранов и недовольные взгляды всадников. От такой дороги болели колени и щиколотки, и Саймону с друзьями пришлось обмотать сапоги тряпками, едва они одолели первую часть пути.