Память, Скорбь и Тёрн

Замок не меняли. Тяжелая дверь беззвучно открылась, и Гутвульф обрадовался этому, сам не зная почему. Поднимаясь по лестнице к королевским покоям, он был изумлен, не обнаружив ни единого стражника даже перед внутренней дверью. Неужели Элиас так уверен в своей власти, что не боится покушений? Это как-то не вязалось с его поведением после осады Наглимунда.
Поднявшись по лестнице, Гутвульф услыхал приглушенные голоса. Неожиданно охваченный дурными предчувствиями, он нагнулся и приложил ухо к двери.
И нахмурился.
Мне следовало догадаться, подумал он с горечью, уж шакалий лай Прейратса я узнаю где угодно. Будь проклято это неземное отродье! Он что, не может оставить короля в покое?
Раздумывая, надо ли постучать, он услыхал тихое бормотание короля. Третий голос заставил руку Гутвульфа замереть в воздухе.
Этот голос был высоким и сладостным, но что-то чуждое было в его тоне, что-то нечеловеческое в его звуках. На него это подействовало, как ушат холодной воды: волосы встали дыбом у него на руках, а по спине пробежала дрожь. Ему показалось, что он уловил слова «меч» и «горы», прежде чем похолодел от страха. Он отступил от двери так быстро, что чуть не свалился с лестницы.
Неужели эти творения дьявола поселились здесь? — подумал он. Он вытер потные руки о ночную рубашку и начал спускаться. Что это за дьявольское отродье? Неужели Элиас потерял разум? Или душу?
Голоса стали громче, затем дверь скрипнула, когда кто-то поднял болт с той стороны. Намерение встретиться с Элиасом улетучилось, и граф Утаньята знал только одно: он не хочет, чтобы его застали подслушивающим у замочной скважины и не хочет встречаться с этим существом, так странно говорящим. Он гигантскими прыжками пронесся по лестнице и, едва успев достигнуть двери, услышал шаги на верхней площадке. Гутвульф нырнул в нишу под лестницей, вдавившись в темноту, и прислушался к скрипу ступеней. Две фигуры, одна из них более четкая, задержались в дверях.
— Король доволен этой новостью, — услышал он голос Прейратса. Более темная тень рядом с ним не отозвалась. Размытые очертания белого лица промелькнули под темным капюшоном. Прейратс шагнул через порог, его алые одеяния стали лиловыми в лунном сиянии. Он покрутил головой из стороны в сторону, внимательно осматриваясь. Тень проследовала за ним в сад.
Злость охватила Гутвульфа, подавив даже его необъяснимый страх. Он, господин Утаньята, должен прятаться под лестницей от какого-то отродья, с которым проклятый поп обращается по-свойски, как с деревенским дядюшкой!
— Прейратс! — крикнул Гутвульф, выступая из своего укрытия. — Я бы хотел сказать тебе пару слов…
Шаги графа замерли: священник стоял перед ним посреди дорожки один. Ветер вздыхал в живой изгороди, но больше не было ни звука, никакого движения, кроме легкого колебания листьев.
— Граф Гутвульф, — сказал Прейратс, наморщив свой лысый лоб в удивлении, — что вы здесь делаете? — Он оглядел его костюм. — Вам не спалось?
— Да… нет… черт побери, это неважно. Я шел проведать короля!
Прейратс склонил голову.
— А-а. Понятно. Я только что от его величества. Он как раз принял снотворное, так что все, о чем вы хотели с ним поговорить, придется отложить до завтра.
Гутвульф взглянул наверх, на насмешливую луну, затем осмотрел двор. Не было никого, кроме них двоих. Ему стало дурно от испытанного обмана чувств.
— Ты был один у короля? — спросил он наконец.
Священник пристально посмотрел на него.
— Да, если не считать его нового чашника. И нескольких телохранителей в передней, а что?
Граф почувствовал, как почва уходит из-под ног.
— Чашник? То есть я просто хотел узнать… Я думал… — Гутвульф пытался овладеть собой. — У этой двери нет стражи. — Он указал на дверь.
— Ну, если по саду бродит такой доблестный воин, как вы, — улыбнулся Прейратс, — вряд ли есть нужда в охране. Но вы, однако, правы. Я поговорю с лордом-констеблем. Теперь же, с вашего позволения, мой лорд, я отправлюсь на свою узкую постель. Позади у меня длинный утомительный день, полный государственных дел. Доброй ночи.
 
Взмахнув своим длинным одеянием, священник развернулся и пошел прочь, вскоре растворившись в тенях в дальнем конце двора.
Он вновь обрел свой навык путника, пока скакал через бесконечные снега, но не имя. Он не мог вспомнить, почему он едет верхом, его ли это лошадь. Он также не знал, где был до этого или что произошло с ним, откуда эта ужасная боль, что терзает и скручивает его тело. Он знал только, что должен ехать к какой-то точке за горизонтом; следуя ниточке звезд, которая горит на северо-западе в ночном небе. Он не мог вспомнить, где он окажется в конце пути.
Он редко останавливался на ночлег: сама поездка была как бы сном наяву — большим белым тоннелем, полным ветра и льда и казавшимся бесконечным. Его сопровождали призраки: огромная толпа бездомных мертвецов бежала у его стремян. Некоторые из них были творением его собственной фантазии, так, по крайней мере, можно было понять из упрека, читавшегося на их бледных лицах, другие были теми навязчивыми душами, ради которых он убивал. Но никто из них не имел теперь над ним власти. Безымянный, он был таким же призраком, как они.
Так они и двигались рядом: безымянный человек и безымянные мертвецы: одинокий всадник и бессвязно бормочущая бестелесная орда, сопровождавшая его, как пена океанскую волну.
Каждый раз, когда солнце умирало и звездный крест загорался мерцающим светом на северо-западе, он делал насечку на коже седла. Порой солнце исчезало, а ветер наполнял темное небо мокрым снегом, и звезды не появлялись. Он все равно делал отметку на седле. Вид этих темных отметок вселял в него бодрость, доказывая, что в этом бесконечном однообразии гор, камней и снежных равнин что-то все же изменяется. Это доказывало, что он не просто ползает в бессмысленном круговороте, как слепое насекомое по краю чашки. Еще одним мерилом времени был голод, который сейчас он ощущал сильнее всех других недугов больного тела. В этом было какое-то странное утешение. Голодать значило жить. Умерев, он мог оказаться среди этой когорты шепчущих теней, окружавших его, обреченный, как и они, бессмысленно трепыхаться и вздыхать. Пока он жив, есть по крайней мере слабая холодная надежда, хоть он и не в силах вспомнить, на что можно надеяться.
На седле было одиннадцать меток, когда пала его лошадь. Они неслись вперед, преодолевая новый натиск снежного бурана, как вдруг его скакун медленно опустился на колени, вздрогнул, перевернулся и рухнул посреди белого пространства. Через некоторое время он выпростал ногу, боль давала о себе знать как бы откуда-то издалека, как будто из небесной выси, где были его путеводные звезды. Он с трудом поднялся и, нетвердо ступая, продолжил путь.
Еще дважды всходило солнце. Наконец исчезли даже призраки, которых отпугнуло завывание бурана. Ему показалось, что холодает, но он точно не помнил, что такое холод.
Когда родилось новое солнце, оно взобралось на морозное, свинцово-серое небо. Ветер утих, и поземка улеглась на мягкие сугробы. Перед ним на горизонте высилась грозная с острыми, неровными выступами гора, похожая на акулий зуб. Мрачная корона из свинцовых облаков окружала ее вершину. Облака образовались из дыма и пара, выходящих из трещин в обледенелых склонах горы. Увидев все это, он пал на колени и вознес молчаливую молитву благодарения. Он все еще не знал своего имени, но знал, что перед ним то, что он искал.
По прошествии еще одной ночи и дня он приблизился к подножию горы, минуя ледяные холмы и темные долины. Смертные населяли эти места, люди с белыми волосами и подозрительно глядящими глазами, теснящиеся в общих домах, сложенных из обмазанных глиной камней и черных балок. Он не пошел через их убогие деревни, хоть они и показались ему смутно знакомыми. Когда встречные приветствовали его, подходя ближе, чем позволял им предрассудок, он не обращал на них внимания и шел дальше.